Томас-Бард - Эллен Кашнер

морские чайки, неведомые крылатые существа, и их радужные крылья переливались в лучах солнца. С водосточных труб снялись несколько горгулий — им было любопытно поглазеть на прибывших поближе. Даже из замкового колодца и то выкарабкалось что-то зеленое и село на краешек, болтая ногами в воде.

Все они были необыкновенны. Если уж красивые, то ослепительно прекрасные: эфемерные или из плоти, они словно сошли со страниц какого-нибудь мистического трактата, проиллюстрированного искусной рукой. А те, что были безобразны, уродством своим готовы были поспорить с горгульями, порожденными фантазией каменщика, который украшал причудливыми фигурами собор. Обитатели замка окружили нас, а королева озарила их благосклонной улыбкой, в которой они нежились, точно в лучах солнца, счастливые ее появлением.

— Повелительница… — К нам приблизился мускулистый великан с обнаженным торсом и косматой головой, украшенной оленьими рогами. Он протянул королеве руки, она легко соскользнула с седла, и он опустил ее наземь. Опасаясь, как бы он не предложил ту же услугу и мне, я спрыгнул на каменные плиты двора сам и теперь стоял, разминая затекшие ноги.

Но незамеченным я оставался недолго.

— Новый смертный королевы, — объявил дерзкого вида малый с дубовыми листьями в волосах.

— Он умник или дурачок? — спросила томная дама, у которой с пальцев свисали плети ивы и плюша. (Похоже на то, что нынче у волшебного народа в моде было украшаться листвой.) — На этот раз выбран явно не за красоту.

Среди них я чувствовал себя неуклюжим, грубоватым, чумазым. Гнев так и вскипал во мне, но я надеялся, что сдержу его, как и свой язык.

Некто с огромными сложенными крыльями, излучая сияние, тронул меня за волосы, пощупал прядь, оценил.

— Густые, — заметил он. — Радуют глаз.

— Да будет вам, — вмешался коренастый человечек с громыхающим, словно камнепад, голосом. — Дайте и ему сказать.

Я встревоженно оглянулся, ища глазами королеву; но она уже была далеко, на противоположном конце двора — стояла на лестнице, окруженная придворными.

— Смущается, — благожелательно заметил какой-то рослый эльф. Я в жизни не видел таких огромных темных глаз. Если бы не рост и не нежные точеные черты, он сошел бы за семнадцатилетнего. — Не бойся, дитя, назови нам свое имя.

Ивовая дама хихикнула, он метнул в нее злой взгляд.

— Думаю, он человек ученый, — предположила она. — Быть может, из монахов. Что смеешься, смертный? Какая жалость. Всегда мечтала полюбоваться на монаха. А верно говорят, что им нельзя…

— Загадки! Поиграем с ним в загадки! — пронзительный девчоночий голос, скрипучий, как несмазанные петли, прорезал воздух. — Вот и узнаем, учен он или нет.

— Превосходно. Начнем с самой легонькой.

Что белей, чем молоко,

Что нежней твоих шелков?

Они выжидательно воззрились мне в лицо, и мне стало до боли обидно, что отвечать нельзя. Загадка-то была совсем для малышей — любой ребенок знает отгадку: снег и пух.

— Слишком уж легкая, — сказал темноокий эльф. — Не надо его так оскорблять. Вот. — Он опустился на колени, так что теперь лица наши были вровень. О, какие глаза… глубокие, непроницаемые, прекрасные, точно у дикого зверя, но в них мерцал человеческий разум. Словно зная, какой властью наделен его взор, эльф не спускал с меня глаз, но, когда заговорил, в голосе его по-прежнему звучала доброта:

В чаще лесной колодец стоит,

Чаша на дне колодца лежит,

Чья рука уронила ее туда,

По чьей воле наполнит ее вода?

Я замотал головой. Этой загадки я не знал, и вряд ли она была известна хоть одному смертному.

— Видите, видите! — проскрипел пронзительный голосок. — Ничего он не знает! Неуч!

Высокий эльф гибко поднялся на ноги.

— Что ж, в конце концов, это касается лишь королевы, а не нас. — Он приобнял за плечи коренастого коротышку, и они удалились вдвоем.

— Хорошенький дурачок, — пропело крылатое создание и расправило крылья — они полыхнули живой радугой. Я ахнул от восхищения, а прочие расступились. Налетел порыв ветра, подхватил летуна, и тот взмыл в воздух — на вершину замковой стены.

— Милый мой, хочешь, приходи ко мне, — загадочно произнесла ивовая дама. — Буду тебе как отец родной…

— Нет, нет, как родной дядя! — снова вмешался скрипучий голосок.

Я бы и рассмеялся, но от непонятных чудес меня била дрожь и ноги подгибались. Один за другим обитатели замка расходились.

Кто-то ласково тронул меня за локоть. Жещина в сером плаще вложила свою руку в мою.

— Идем, Томас, — сказала она. — Нам надо отдохнуть с дороги.

Я признал в ней королеву эльфов, хотя сейчас она предстала передо мной в ином обличье — меньше ростом, вся сникшая и бледная, как любая смертная, истомленная долгими скитаниями вдали от дома. Вдвоем, никем не сопровождаемые, мы миновали замковый двор и поднялись по лестнице. Мы шагали длинными коридорами, сплошь увешанными гобеленами. Мимо витражных окон и шпалер живых цветов. Наконец вошли в какую-то дверь, которая тотчас затворилась у нас за спиной. Посреди обширных покоев белело огромное жемчужное ложе, изогнутое, как морская раковина. Я снял с королевы плащ, расшнуровал ей платье. Гибкая, нежная, невесомая, она улыбнулась мне, и я уложил ее на постель, точно сонного котенка.

* * *

Но проснулся я совсем в ином месте.

До ушей донесся плеск фонтана, кожу овеял теплый ветерок, пахнущий цветами. Я лежал на узком мягком ложе, нагой, прикрытый лишь легкой простыней. Пол здесь был выложен белой расписной плиткой, стены бледно-голубые, а потолок сиял белизной.

Я проснулся, не зная, кто я.

Мне смутно помнилась комната с серыми каменными стенами и неизбывная дрожь от холода. Какая-то земляная лачуга, вечный запах мокрой шерсти и престарелая чета — мои родители? Нет, не мои родители… Чтобы как следует подумать, я отвернулся к стене. Прохладная ткань скользнула по телу — да ведь это шелк! Я принц, или нет — любимец высочайших особ. О нет, вот что: нынче вечером я должен исполнить новую песню перед итальянским посланником, а я сочинил ее лишь наполовину, и…

— Господин? — раздался чей-то голос. Я перевернулся, оглядел спальню — никого.

— Господин, вот сок яблок, собранных в Западных краях.

В опасной близости над моей головой прямо в воздухе парил серебряный поднос, а на нем стоял серебряный кубок. И из пустоты рядом с подносом раздавался голос. Я широко зевнул, протер глаза.

— Моя госпожа велела напомнить вам, чтобы вы со мной не говорили. Если питье придется вам не по вкусу…

Я схватил чашу, надеясь, что диковинный голос умолкнет. Кому он принадлежал? То ли взрослой женщине, то