Дорога за горизонт. За золотым крылом - Эйрик Годвирдсон

королей Эльфиза в прежние времена. На предположение Айду о том, что Амир и есть тот самый всадник, Уаллэ пожал плечами и сказал: «Ну действительно, должен же кто-то. Почему бы и не он, если других всадников у нас нет? Лучше у самого парня спросите, он-то что думает?» Ну и тут же сам у всадника и у дракона очень спокойно поинтересовался, согласны ли он помогать гаэльцам, и, получив утвердительный ответ, так же совершенно спокойно продолжил строить планы по дальнейшим действиям. Потом все принялись думать, что на самом деле может для них сделать полезного всадник – такого, что не мог бы выполнить кто-то другой.

«Будто пророчество – это не какая-то пропитанная смутной магией неоднозначная штука, а дипломатический договор с отсрочкой!» – верно подметила Льюла, мысленно обратясь к своему всаднику.

«Ну, почем знать – может, тогда, когда гаэльцы в первый раз попробовали призвать на помощь аргшетрона, это и был именно что договор, а пророчеством его стали величать исключительно ради уменьшения всяческих кривотолков?» – про себя Амир уже почти уверился, что так оно и было.

В общем, наличие очередного смутного чуда-пророчества-возложенных надежд юного всадника почему-то вовсе не тяготило – наоборот, он вдруг почувствовал себя наконец-то свободным ото всех приписанных ожиданий, которые ранее стерегли его в Эллерале на каждом шагу. Может, все дело было в том, что гаэльцы позволяли своему вожделенному союзнику быть любым, лишь бы все-таки союзником? Да, конечно, гаэльцы очень уповают на будущую помощь всадника – но разве не это и есть задача аргшетрона: помогать тем, кто не может справиться без вмешательства всадника? Да, у них есть свое пророчество – но они не разводят вокруг него шумихи и не ждут чудес от Амира, как золоченых молний от Просветленного Айканто – Кователя Громов! Да, у этих людей жизнь непроста, и к ним война стучится в дом – но по рассказам того же Фокса, Север тоже вечно терзали междоусобицы с гномами, и жизнь не была похожа на сахарную плюшку… опять же, как в оставшемся по ту сторону моря Эллерале. От него ждали только того, что он будет честным союзником и надежным товарищем. И сделает все, что сможет – раз уж пообещал помогать. Но вот как раз это и было правильно и честно – Амир снова поймал себя на мысли, что смотреть на него самого, такого, каков он есть, а не как хочется видеть – стали только вдали от места, где он родился и вырос. Поняв, что его мысли пошли снова по кругу, Амир встряхнулся и прислушался.

Но собрание уже завершалось, и народ начал потихоньку подниматься с мест и тянуться к выходу. Поискав глазами друзей, Амир обнаружил, что те снова о чем-то уже в полголоса говорят с Уаллэ, склонившись над какими-то пометками. Он решил было их дождаться – у юноши имелись некоторые вопросы, да и вообще хотелось поговорить с Айду – но тут его окликнули, хлопнув по плечу:

– Имбар! А идем с нами, Бран собирался порося зажарить к ужину, а? – это хитроглазый Олло, весь тинг просидевший тихонько подле конунга, и только изредка о чем-то шепотом переговаривавшийся с Хаконом, снова превратился в неугомонного живчика.

То есть, это он на словах вроде бы только позвал, а на деле – уже волок юношу чуть ли не за руку за собой, ловко огибая скопления народу и как бы невзначай проталкивая Амира в сторону своих соратников.

– Идем-идем, ну! Северянин северянину – первый товарищ на чужбине! – поддержали хитреца все остальные.

Амиру оставалось только руками развести – отказываться от таких настойчивых приглашений он не нашел в себе сил, да и не хотелось ему отказываться, по правде.

– Только без Льюлы не пойду! – ответил он, и все остальные одобрительно зашумели:

– Конечно, ты чего, мы бы и не подумали позвать всадника – а дракона не звать!

– Тогда надо сказать Брану, чтоб двух поросей у местных сторговал!

– Такому замечательному дракону и почет не меньше, чем всаднику из своего рода!

Польщенная Льюла тоже охотно приняла приглашение – и все направились к временному лагерю снерргов. «В конце концов, если я понадоблюсь, меня не трудно будет отыскать!» – подумал юноша.

На дворе уже потихоньку воцарялся вечер – Амир только подивился, насколько, оказывается, долго шел тинг. Казалось же – все так быстро! Но нет, солнце уже готовилось скрыться за кромкой далекого леса у излучины реки, вечерние лучи из золотистых стали густо-янтарными, как чешуя Льюлы, тени заметно удлинились, а дневная жара превратилась в приятное тепло, изредка разбавляемое слабым ветерком со стороны воды.

Походный лагерь северян кипел жизнью – настоящей, плотной, уютной, обстоятельной – такой, какую Амир знал только в рассказах. В отличие от временных стоянок его товарищей, что разбивали они на время привалов, это был лагерь на длительное время. Уже были сооружены столы и лавки, растянут широкий навес, ярко горящий огонь помещался в выложенном камнями ложе, а походные жилища напоминали скорее на маленькие домики из ткани, чем на шатры – у них были деревянные внешние опоры, явно не наскоро вырубленные – украшенные резьбой, потемневшие от времени. Над огнем уже вовсю исходили паром кушанья, а те, кто оставался в лагере, приветствовали вернувшихся вопросами и, узнав новости, принялись усаживаться к ужину, щедро нарезая хлеб, раскладывая снедь, купленную только что у гаэльцев вперемешку с припасенным заранее. Свинина, которой дразнился Олло, тоже была тут как тут – только это оказался целый упитанный кабанчик, а даже не поросенок, и этот факт особенно одобрительно был отмечен Хаконом. Мясо оставили пока над горячими угольями – дойти, а тем временем разливали по мискам ароматную похлебку. Амир понял, что тоже изрядно проголодался – поэтому смел свою порцию с поистине волчьим аппетитом. Еда оказалась непривычной, но однозначно пришлась молодому всаднику по вкусу. Если в Эллерале кушанья обычно были почти все с мягким, едва оттененным приправами вкусом, гаэльцы, наоборот, любили пряное и пахучее, острое, то северяне больше всего отдавали предпочтение из всех специй холодновато—хвоистым лесным травам и кореньям. Да еще из необычного – выставили на стол целую миску брусники в меду. Брусника в начале лета удивила Амира несказанно, он даже спросил, откуда, мол, как сохранилась-то?

– В леднике лежала, да к тому же медом залитая, и крынку плотно закрыли. Чего ей в меду-то сделается! – пояснил словоохотливый Вильманг.

В миске с ягодой обреталась здоровенная ложка – чтобы ею каждый зачерпывал себе сколько хотел. Бруснику приготовили к мясу и потому до поры не трогали, только сам Амир украдкой зачерпнул разок – уж больно захотелось отчего-то ему именно сейчас отведать ягоды.

За столом пока что разговоры были совсем простые, обыденные – но Амир догадался, что скупым обменом новостями снеррги не ограничатся. И потом, когда будет утолен первый зверский голод, когда извлекут кувшин с элем (о чем проболтался также вездесущий Олло) и отдадут должное жаркому – тогда будут обсуждать важное, делиться сомнениями или наоборот, одобрительно кивать. А там, обсудив все дела, глядишь, снова начнут шутить, вспоминать что-то интересное или забавное, петь песни… что захотят расспросить и его, Амир не сомневался. Но сейчас он как-то не особенно переживал, что песен петь не обучен и что пока что никаких особо интересных вещей рассказать не сможет этим явно немало повидавшим людям. Ему просто было хорошо – смотреть на занявшийся закат, допивая горячий травяной настой с ягодами, слушать то, о чем говорят старшие, и понимать, что он хотел бы – о, как бы он хотел! – прожить свои шестнадцать зим заново – но уже среди этого народа. Своего народа.

Время шло, уходить не хотелось. Вот закатилось солнце, горизонт догорает оранжевым жаром, над головой сгущается темный бархат летней ночи. Вот уже нарезали сочными ломтями мясо, оделили каждого кружкой эля и порцией жаркого, вот уже обсудили все важное, что хотели, и запевают песни в перерывах между байками да шутками. Какие-то из песен Амир знал и охотно подпевал остальным – какие-то просто слушал. Таких становилось все больше. Северяне были веселы, охотно подначивали друг друга и перебрасывались такими фразочками, которые чопорные