На запад от Луны, на восток от Солнца - Владлен Борисович Багрянцев

- Сука, - прохрипел он в пустоту. - Старый жирный паук...

Но он ничего не мог сделать. Бунт сейчас означал бы смерть Береники. Он был в капкане, скованный долгом и страхом за нее.

На следующий день Тронный Зал преобразился. В центре, прямо на мозаичном полу, возвышалось брачное ложе, застеленное алым шелком и шкурами львов. Вокруг, амфитеатром, стояли скамьи для знати. Это был не священный обряд, а публичное зрелище, древний обычай, призванный доказать, что союз плодороден, а династии сильны.

Воздух был тяжелым от мускуса и шафрана. Музыканты играли тихую, гипнотическую мелодию на авлосах.

Береника и Гамилькар вошли в круг света. На принцессе была лишь прозрачная вуаль, которую она сбросила с пугающим спокойствием. Её нагота была безупречна, как мрамор, и так же холодна. Гамилькар, напротив, краснел и прятал глаза. Он был напуган - и величием момента, и тысячами глаз, устремленных на его пах.

Арридай стоял в первом ряду, по правую руку от Императора. На нем был парадный доспех, шлем с красным гребнем скрывал верхнюю часть лица, но челюсти были сжаты так, что, казалось, зубы сейчас раскрошатся в пыль. Он обязан был смотреть. Отводить взгляд было бы оскорблением.

Они легли на ложе.

Береника раскинула ноги. Она смотрела в потолок, на нарисованных богов, игнорируя и мужа, и толпу. Гамилькар, подбадриваемый шепотом и смешками придворных, навис над ней. Его движения были суетливыми, неловкими.

Когда он вошел в неё, по залу пронесся одобрительный гул. Принц задвигался быстрее, его дыхание сбилось, и спустя всего несколько мгновений он судорожно выгнулся и замер, уткнувшись лицом в подушку.

Смешки стали громче.

- Слабоват карфагенский жеребец! - крикнул кто-то из толпы.

Гамилькар поднял голову, его лицо пылало от стыда. Антигон лениво махнул рукой:

- Еще раз. Карфаген должен показать силу.

Юноша, униженный, но ведомый инстинктом и страхом перед Императором, снова начал ласкать тело Береники. На этот раз он был злее, настойчивее. Его руки сжали её грудь, он снова вошел в неё, теперь уже глубже и увереннее.

Арридай чувствовал, как пелена ярости застилает глаза красным туманом. Его рука непроизвольно легла на рукоять меча, пальцы побелели. Он представлял, как сносит голову этому мальчишке, как кровь заливает эти шелка...

И тут произошло самое страшное.

Береника, до этого лежавшая бревном, вдруг выгнулась навстречу толчкам мужа. Её губы приоткрылись, и тихий, сдавленный стон сорвался с них. Было ли это притворство, чтобы спасти честь принца и закончить этот фарс быстрее? Или молодое тело предало её разум, отозвавшись на ласку? Или она делала это специально, чтобы причинить Арридаю боль, наказать его за бессилие?

Этот стон ударил генерала сильнее, чем копыто кентавра.

Гамилькар, почувствовав ответ, ускорил темп. Теперь они двигались в едином ритме, и это уже не было насилием - это была страсть, пусть и рожденная из стыда и принуждения.

Толпа ревела от восторга.

Арридай стоял неподвижно, как скала, о которую разбиваются волны. Только жилка на виске билась в такт движениям тел на ложе. Он смотрел, запоминая каждую деталь, каждый вздох, чтобы потом, бессонными ночами, кормить этими воспоминаниями свою ненависть. Ненависть к Императору. К Карфагену. И, может быть, впервые - к ней.

Церемония подходила к концу, но для души Арридая ночь только начиналась - ночь, которая не кончится никогда.

Глава 4 - Псы войны

Следующий удар был нанесен не кинжалом, а свитком пергамента с императорской печатью.

Арридай стоял на продуваемом ветрами молу порта Пеллы. Перед ним выстроились не его закаленные ветераны, с которыми он прошел сквозь кровь и грязь северных степей, а пестрое сборище. Его "Железная Фаланга" была расформирована и раскидана по гарнизонам. Ему оставили лишь новобранцев, штрафников и тех, от кого Империя хотела избавиться, но не решалась казнить открыто.

- Это не армия, - пробормотал он, сжимая кулаки так, что кожа перчатка скрипнула. - Это похоронная процессия.

Посланник Сената, скользкий тип с бегающими глазками, лишь развел руками:

- Император считает, что твой гений способен превратить даже свинопасов в героев, генерал. Или ты отказываешься от чести защищать Карфаген?

Арридай посмотрел на него. В этом взгляде было столько холода, что посланник невольно попятился. Генерал понял игру. Они ждали вспышки ярости. Ждали, что он бросит меч, откажется, даст повод обвинить себя в измене.

- Я принимаю командование, - произнес он голосом, лишенным эмоций. - Передай Антигону, что я сделаю из этого сброда лучших убийц Ойкумены.

Он развернулся и пошел к портовой таверне "Пьяный Посейдон", где собрались командиры его новых подразделений. Он ожидал увидеть неудачников и пьяниц. Но, войдя в прокуренный зал, Арридай замер.

За длинным столом сидело пятеро. И они не были похожи на жертв.

Первым, кого он заметил, был Клеон, командир пехоты. Он балансировал на задних ножках стула, жонглируя кинжалами. Его лицо пересекал шрам от дуэли, а в глазах плясали бесенята.

- А вот и наш пастух! - воскликнул он, ловко поймав клинок зубами. - Надеюсь, ты любишь трудные задачи, генерал. Меня сослали сюда за то, что я переспал с женой сенатора, а потом убил его на поединке. Скука смертная. Африка хоть обещает быть веселее.

Напротив него, развалившись на скамье и закинув ноги в высоких сапогах на стол, сидела Ипполита. Амазонка. Ее нагрудник был подогнан так, чтобы подчеркивать, а не скрывать женские формы, но мышцы на ее руках были тверже корабельных канатов.

- Веселее? - фыркнула она, откусывая кусок жареного мяса прямо с кости. - Если под весельем ты понимаешь возможность насадить кого-то на копье, Клеон, то у тебя проблемы с женщинами. Хотя, судя по размеру твоего меча, проблемы у тебя в любом случае есть.

- Мой меч длиннее твоего языка, дикарка, - огрызнулся Клеон, но без злобы.

- Проверим в бою, - подмигнула она Арридаю. - Мои девочки застоялись. Кавалерия готова, генерал. Мы проскачем хоть до края света, лишь бы там было кого убить и с кем выпить.

В углу, словно статуя из темного дерева, сидел Чандра. Командир слоновьего корпуса. Он не пил вина, перед ним стояла чаша с водой. Его взгляд был устремлен куда-то сквозь стены таверны.

- Сила не в ярости, - тихо произнес он, не поворачивая головы, но его голос перекрыл шум. - Сила в весе и неотвратимости. Мои звери помнят джунгли Инда. Они поймут пески Африки.