Второй шанс для принцессы - Анна Морская

Таким он мне и казался. До самого вечера перед казнью, когда я узнала, что он просил ее отменить.

— Дияр Кассиан, — прошептала я так тихо, что даже стоявший рядом отец не услышал.

И тут же вздрогнула.

Такого не могло быть, но дияр словно услышал свое имя, хотя нас разделяло не меньше пары десятков метров.

В ту же секунду, как оно прозвучало, мужчина поймал мой взгляд. Его глаза, похожие на два осколка весеннего льда, впились в меня так цепко, что по спине пробежал холодок. В этом взгляде не было ни угрозы, ни вызова — только бесконечная, почти пугающая проницательность.

И я, чувствуя, как испарина покрыла шею, приказала себе еще раз вспомнить, кто оказался тем единственным человеком, который хотя бы попытался не дать мне умереть. На чью склонность во всем поступать разумно я возлагаю все свои надежды теперь.

Вернув самообладание, я нашла в себе силы едва заметно кивнуть в знак приветствия.

Не могу быть уверена, слишком уж далеко, но, кажется, на мгновение на лице дияра промелькнуло недоумение. А может, это был только блик от тысяч зажженных в зале шаросветов.

Как бы я ни храбрилась, как бы много ни знала, но переживать этот день заново все равно оказалось тяжело.

Формально династия Артуриев оставалась у власти и сохраняла полномочия по любым вопросам, не интересующим Конклав. Даже у меня отобрали лишь титул наследницы. Но фактически — это первый случай в истории, когда империя склонилась. И более того, сделала это позорно, даже не предприняв попытку вступить в бой.

Вот коленопреклоненный отец произносит страшные для всей Зендарии слова и снимает корону. Передает ее и жезл дияру, а затем произносит клятву верности. Знать тяжелым хором свидетельствует и тоже присягает Конклаву.

И наконец, я, встав на колени, произношу свои обещания. Мне не пришлось учить эти слова заново. Еще в прошлой жизни они выжглись болью на сердце и не исчезнут до конца моих дней.

Ботинки дияра, на которые устремлен мой взгляд, как и тогда, покрыты слоем дорожной пыли.

— …что я, Лорелин Гильяна Артурия, отрекаюсь от титула наследной принцессы Зендарии, и пускай мои жизнь и кровь станут залогом мира и верности диярам, — закончила я.

— Дияр Кассиан Ревенхольм свидетельствует и принимает клятву дочери Артуриев, — неожиданно спокойно произнес мужчина.

В прошлый раз мне казалось, что голос дияра пропитывает яд. И только сейчас я поняла, что не было в нем тогда ничего, кроме желания поскорее закончить обязательную процедуру.

Я вскинула голову, посмотрев мужчине в глаза. Тогда я этого сделать не посмела, а дияр оставил меня стоять на коленях до тех пор, пока делегация не собралась удалиться.

Впрочем, их присутствие в тот день не заняло много времени. Посланники Конклава проигнорировали устроенный в их честь прием.

— Можешь подняться, — кивнул дияр.

Я встала с колен и оправила платье.

Высокий, статный, с волосами, черными как лиранский антрацит, с уверенным широким размахом плеч, он возвышался надо мной как минимум на полторы головы.

— Зендария приветствует Конклав и приглашает темных мастеров разделить еду и вино, — произнесла я, спиной почувствовав острый взгляд отца.

Говорить должен был он. Но я знала, что он получит отказ, а допустить этого не хотела.

— Вынуждены отказаться, — поджал нить губ Кассиан. — Мы отправляемся обратно прямо сейчас.

Я глубоко вдохнула, набираясь смелости.

— Зендария теперь подчиняется вам, дияр Кассиан, и с этого момента все здесь — люди Конклава, — едва начавший роптать зал замолчал. — Вы не удостоите их чести почтить прием, устроенный в вашу же честь, своим присутствием?

Глаза мужчины на мгновение сузились, а в уголках губ промелькнула едва заметная усмешка.

— Принцесса, ты правда думаешь, что хотя бы один человек в этой зале сочтет наше присутствие за честь? — протянул он, словно пробуя слова на вкус. — Или это отчаянная попытка потянуть время?

— Это уважение к традициям, дияр, — ответила я, стараясь говорить ровно. — Как известно, любой дворцовый прием в Зендарии открывается танцем наследной принцессы с самым почетным гостем. Без моего и вашего присутствия не получится провести его как полагается.

По залу пробежал шепоток. Отец побледнел, но продолжил молчать, словно окаменел.

И хорошо, потому что если я не растоплю лед сейчас, потом это сделать будет намного сложнее. Если вообще возможно.

Дияр Кассиан медленно обвел взглядом зал, а затем вновь обратился ко мне.

— Просто напомню, что ты уже минуту как не наследная принцесса. Нашими стараниями. Но все же предлагаешь мне… танцевать? — в голосе мужчины прозвучал откровенный сарказм.

— Я предлагаю вам возможность показать, что Зендария готова к переменам, — ответила я, стараясь если не выглядеть, то хотя бы звучать уверенно. — Что мы можем найти общий язык.

Он сделал шаг вперед, оказавшись почти вплотную ко мне. Захотелось сжаться в комок и отступить, но я не позволила себе этой роскоши.

— А ты не боишься рисковать, да? — тихо произнес он, почти прошептал. — Или вы что‑то задумали? Ничего не получится, принцесса.

— Это искреннее предложение, — собрав в кулак всю волю, я посмотрела ему прямо в глаза. — Без скрытых мотивов.

Несколько бесконечных мгновений он молчал, изучая мое лицо.

— Что ж, — произнес он наконец, внезапно сменив тон на официальный. — Раз уж вы настаиваете на соблюдении традиций…

Дияр протянул руку.

В зале продолжала висеть абсолютная и невыносимо тяжелая тишина.

— При условии, что это будет единственный танец, — добавил он.

Я помедлила всего мгновение, а затем вложила свою руку в его.

Ладонь оказалась неожиданно теплой. А ведь, глядя в его глаза‑ледышки, мне казалось, что и тело у него должно оказаться таким же холодным, как взгляд.

Из дневника Лорелин Гильяны Артурии, наследной принцессы Зендарии

Он заставил стоять на коленях отца. Заставил стоять на коленях меня. Он не позволил мне встать до тех пор, пока не объявил, что церемония окончена и мы уезжаем.

Или вообще забыл про меня сразу, как принял клятву?

Я чувствовала, как полы платья пропитываются пылью, как немеют колени, как дрожат от ярости руки. Но хуже всего было осознание собственного бессилия. Осознание того, что наша великая империя, что отец… а я… я ничего не могу сделать.

Говорят, Кассиан — самый жестокий