Томас-Бард - Эллен Кашнер

их недурно было бы еще отшлифовать, но, по крайней мере, мне удалось зарифмовать разгадку. Теперь оставалось только передать всю историю так, как я ее рассказал; наши с голубем мысли сходились: он полетит в лес, кружить на глазах у охотников, пока не встретит короля; я же дам голубю песню и голос, чтобы ее пропеть.

Разумеется, я охотнее спел бы королю сам, но гораздо легче было дать голос голубю, чем самому раньше срока вернуться в мир людей. К тому же король, которого показал стеклянный шар Охотника, был мне незнаком. Или на Земле прошло слишком много лет, или в мире людей были и другие врата в Страну эльфов. Моя роль заключалась в том, чтобы, разгадав загадку, победить Охотника и освободить голубя от его власти.

Я решил, что будет лучше, если это произойдет в пиршественном зале. Там все услышат пение королевского музыканта, и Охотник будет посрамлен на глазах двора… Но моя победа будет вдвойне слаще, если там же я у него на глазах отпущу на свободу голубя, добыв кровь, которая для этого нужна. Разумеется, я подразумевал напиток, которым они утоляли свою жуткую алую жажду. Если в кубках у них не человеческая кровь, то нечто иное, чтобы насытить свои телесные желания, не сгодится ли оно и призраку? Вполне вероятно, подумал я. Выпрошу немного, если получится; украду, если потребуется; напою голубя вдосталь, чтобы он полетел обратно в Срединные земли и понес туда мою песню.

Любимый мне построил дом,

И мы чудесно жили в нем.

Я пел, а голубь слушал, застыв неподвижно, как мраморное изваяние. На этот раз он не плакал. Я пропел балладу один раз, другой. Жаль, я не мог сказать птице самое важное — что нельзя пренебрегать повторами, что нельзя делать вдох перед самой последней строчкой. Но я показал ему все эти тонкости.

Слуга-невидимка принес мне вина, и я повторил балладу еще раз. Голубь захлопал крыльями, склонил голову набок, потоптался на бортике фонтана. Я надрезал руку и подождал, пока он напьется крови и обретет голос, и выслушал, как балладу пропел голубь. По спине у меня побежали мурашки. То был не птичий голос, но и не человеческий. Словно флейта ожила и обрела дар речи. Лишь когда затихла последняя нота, голубь заплакал: быть может, ему и самому не верилось, что он умеет так петь.

Говорят, нам дано ощутить тот момент, когда вершится наша судьба. Возможно, причина была в этом, а возможно, я был слишком взволнован от нетерпения. Я не стал дожидаться, пока меня позовут в пиршественный зал. Выбрал самые роскошные шелка и кружева, нарядился, как король певцов, взял арфу и шагнул на порог своих покоев. За спиной у меня тонул в лиловых сумерках сад. Я был уверен, что слуга-невидимка знает путь в пиршественный зал и знает, зачем я туда направляюсь.

Голубой факел поплыл по темным залам. Невидимка болтал без умолку, это было совсем на него непохоже, и пламя колыхалось в такт словами:

— Уж и не знаю, пируют ли они сейчас, господин; нас ведь не звали. Если что, придется подождать, и рано или поздно они появятся в зале. Надо сказать, вы роскошно выглядите, вам такой наряд к лицу. Только не будет ли в нем слишком жарко? Ах, вокруг никого не видать — неужели снова Ночь плясок и время пролетело так быстро?

Нет, сегодня была не Ночь плясок, и в пиршественном зале мы увидели эльфов: крылатых эльфов, которые резвились под потолком среди балок. Рядом с расписными стропилами они казались ожившими украшениями. Двое спланировали вниз, к нам. Их хрупкие крылья в свете факелов блестели точно начищенное серебро.

— Музыкант! Королевский музыкант!

— Явился петь! Будет нам музыка!

— Сыграй нам, Музыкант, — возле меня опустился еще один — высокий, с кудрявыми сиреневыми волосами.

Я покачал головой. Сегодня я намеревался спеть лишь одну песню.

Вверху под потолком зашептали, забормотали. С пола вверх поползли тени, заскользили по нашим фигурам и поднятым лицам. Крылатые эльфы разобрали факелы и пустились кружить с ними между стропил. Их крылья поднимались и опускались так лениво, что пламя факелов даже не вздрагивало; оно сияло призрачными голубыми шарами. Голоса эльфов слились в гул. Он вздымался и стихал в такт их полету. Сосредоточенно, умиротворенно они ткали свой танец из голосов, крыльев и пламени.

Наконец прислужники начали накрывать на столы. Я узнал среди них Горностаю, но никому, даже ей, не подал вида, что замечаю их. А вот слуги косились на меня — ведь мне не полагалось находиться здесь незваным. Они застелили столы скатертями и украсили гирляндами, расставили золотые и серебряные блюда и ветвистые канделябры. Движения их тоже были своего рода танцем, таким же изящным, как у крылатых танцоров под потолком.

Когда на пир начали стекаться придворные, я встал посреди зала и стоял с арфой в руках, неподвижно, а они огибали меня и разглядывали с любопытством, но без удивления. Уже разнесся слух, что я пришел на пир.

Высокие и приземистые, веселые и мрачные, серьезные и радостные, все они рассаживались за столами вдоль стен. Последними появились эльфы из числа королевской свиты, величественные, изящные — они именовали ее «сестрицей», хотя не приходились ей родней. Охотник сегодня был в красном, которое шло к его бровям и губам, а волосы казались темнее ночи. Он вел под руку королеву в золотой парче — даже при мертвенном свете факелов она сияла как солнце.

Я не отвел взгляда и пристально наблюдал, как они усаживаются за стол. Королеве нравилось нахваливать мою красоту, но в сравнении с ее спутниками-эльфами я чувствовал себя по-земному грубым, и даже собственный эльфийский наряд казался мне лишь жалкой уродливой подделкой.

Не было ни жонглеров, ни танцоров, ни музыкантов — развлекать пирующих предстояло лишь мне. Я молча ждал, пока все не приступили к трапезе, и чувствовал, что со всех сторон на меня то и дело бросают внимательные взгляды. В пиршественном зале стояла удивительная тишина — словно и не было здесь целой толпы гостей.

Охотник так и сиял. Несколько раз поймав его взгляд, я прочитал в нем самодовольство — и еще ту самую загадку. Я с трудом удерживался, чтобы тотчас же не выкрикнуть ответ.

Королева меня будто и не замечала. Что ж, при всех пусть ведет себя как угодно.

Я устал стоять посреди пиршественного зала и мрачно думал о том, много ли времени утекло для