Арфа Королей - Вячеслав Бакулин

– Туда. Едем туда. Меня зовут.

– Там ничего нет! – устало качает головой Пустое Сердце. – Ты ослышался, сын. Это просто ветер и снег. Едем дальше.

Лицо Эрика искажает непонятная гримаса. Лишь веками пестуемая гордыня властителя свартальвов не позволяет Хальфдану опознать в ней досады, граничащей с гневом.

– Туда! – повторяет мальчик уже громче, с нажимом. – Там дом!

– Постоялый дом? – уточняет Пустое Сердце.

Он никогда бы не признался в этом, но мысль об укрытии не кажется ему столь уж недостойной. Более того, Хальфдан понимает, что сейчас согласился бы даже на тесную землянку беднейшего из человеческих бондов. И возможно, даже не прикончил бы ее жалкого владельца. Но ответ сына заставляет его вздрогнуть куда вернее очередного укуса ледяного ветра:

– Нет. Мой.

– Ты бредишь, сын? – в возвысившемся голосе Хальфдана звучат еле сдерживаемые нотки гнева. Пожиратель Простора тоже чувствует их – вскидывает опущенную было голову, делает несмелый шаг вперед, в прежнем направлении. Рука Эрика перехватывает отпущенную узду, яростно дергает на себя. Потом он оборачивается к отцу. В серо-голубых, так похожих на материнские, глазах плещутся тоска и надежда.

– Нет! Там мой дом! Молю!

Хальфдан понимает: правильнее всего сейчас велеть мальчишке закрыть рот. А быть может, даже заткнуть его крепкой отцовской оплеухой – впервые в жизни. Потом пришпорить скакуна и со всей возможной сейчас скоростью двигаться куда угодно, кроме того места, куда указывал Эрик.

Хальфдан понимает: он не сможет поступить так.

Он лишь горько усмехается, когда среди снежной круговерти появляется радужное колесо…

…под другую сторону которого тоже идет снег. Но другой – крупный, мягкий и, пожалуй, даже уютный. Да и само место, конечно же, другое, хотя столь же незнакомое, как и то, в котором сгинула волчья стая. А еще ноздри свартальва безошибочно ощущают: это снова проклятый мир людей. Только на этот раз запахи совсем иные: остролист и подогретое вино, сладкий дым и хвоя, имбирные пряники и влажная шерсть, свечной воск и пряные травы. А поверх всего этого – неразличимые слабым обонянием смертных, но столь явные для Пустого Сердца запахи радости, суеты, беспокойства, предвкушения и надежды. Так пахнет ПРАЗДНИК.

Резкие, отрывистые звуки где-то совсем рядом заставляют вздрогнуть. Хальфдан не сразу понимает, что сидящий впереди него сын ритмично хлопает в ладоши, негромко, без слов напевая что-то безмятежное и веселое. А Пожиратель Простора, неукротимый, свирепый и дикий, вдруг начинает вторить его напеву, ударяя тяжелом копытом в землю и всякий раз высекая из нее россыпи белых искр.

А потом Эрик резко обрывает песню и говорит так:

Папа, мне дивно, папа! Словно пушистой лапой

сыплет из тучи кто-то звездную позолоту,

и этот дождь небесный падает повсеместно.

Каждая ветка древа – ровно в уборе дева:

редкостном, самоцветном, издалека приметном.

Снег в вышине кружится, мягким ковром ложится

в яркие пятна света. Впрочем, чудно не это —

днесь мы с тобой попали в царство стекла и стали.

Скалы из них стремятся в небо. Наверно, снятся

мне они, ведь откуда в мире такое чудо?

Катятся вереницей новые небылицы:

то ли воза стальные, то ли твари живые.

Встречных слепят огнями, резвостью спорят с конями,

духом – с подземным жиром, гулом – с людным трактиром.

А вон туда взгляни-ка! Ель, и притом велика,

пышна и горделива! Видишь, сколь прихотливо

люд ее украшает! Верно, всякий желает

видеть среди игрушек, пряников и зверушек,

лент, колокольцев, колечек, шишек, монеток, свечек

вклад свой в общее дело. Папа, совсем стемнело!

Песню хор запевает, и в этой песне желает

мира всему живому, счастья любому дому,

радости и уюта, в темной ночи приюта,

чтобы любовь святая в сердце жила, не тая.

Видно, и нам с тобою заведено судьбою

здесь в хороводе кружиться, петь, плясать, веселиться.

Папа, всего мудрее спешиться поживее!

Сын вопросительно смотрит на отца. На губах его улыбка счастья, в глазах – легкое удивление, нарастающее с каждым ударом сердца, грозя переродиться в панику. Эрик замечает и сурово сведенные брови отца над его сузившимися зрачками, и желваки, выступившие на его скулах, и звенящее напряжение каждой мышцы его тела, изготовившегося к бою. Ведь Хальфдан уже различает смутные рогатые тени, приближающиеся к ним из снежной круговерти. Слышит фырканье, скрип деревянных полозьев, звяканье бубенцов и низкое, раскатистое «хо-хо-хо!». Медленно отводит назад руку, готовя Скорую Мысль для броска.

– Нет! – выкрикивает Эрик, пытаясь соскользнуть с седла.

Но пальцы отца, мертвящим холодом обжигающие даже сквозь одежду, смыкаются на его предплечье, делая саму мысль о неповиновении такой ничтожной. А копье уже устремляется в полет.

Жестокое копье, бессчетное количество раз пившее сок жизни во всех девяти мирах.

Смертоносное копье, созданное для убийства и не знающее промаха.

Послушное копье, всегда возвращающееся в пославшую его длань.

Всегда, но только не теперь.

Осознав это и приняв потерю верного оружия как искупительную виру, Хальфдан разворачивает Пожирателя Простора и устремляется прочь, низко пригнувшись к шее единорога. Не видя, как страшно, беззвучно рыдает его единственный сын, скрытый плотной, переливчатой тканью отцовского плаща. Молясь всем богам, чтобы перед ними поскорее засиял радужный переход – проклятый и благословенный.

* * *

Они скользили – силуэтами в рассветной дымке, тенями в лучах солнца, призраками в ночной тиши.

Им не нужны были смыслы – слишком часто теперь глаза смотрели, но не видели, уши слушали, но не слышали, ноздри чуяли, но не различали. Им не нужны были передышки – тело и дух обоих были слишком измотаны, чтобы даже осознать это. Им не нужны были направления – они уже не понимали, где восход, а где закат, чем верх отличается от низа, а твердь – от хляби.

Вперед, только вперед – по седым, бездонным болотам или губительным для смертного шага зыбучим пескам.

Шорох сухого листа или треск рвущейся паутины, стук капель талой воды или скрип замерзшего дерева, топот мышиных лапок или комариный звон – любой звук теперь мог заставить остановиться и окаменеть, полностью сливаясь с окружением. Вильнуть в сторону и помчаться так, чтоб мир превратился в нечеткое, смазанное пятно. Приняться петлять, делая большие прыжки в стороны. Двигаться по текущей воде или возвращаться по собственным следам.

А главное – все равно