Арфа Королей - Вячеслав Бакулин

Пожилой цверг торжественно поклонился сначала Вилли, потом Якобу, и степенно огладил свою роскошную бороду:

– Благодарствую, у нас все вполне недурно. Нашли на днях новое месторождение лунных камней. И еще кое-что. Точнее – кое-кого, так что теперь нас восемь. Но это длинная история.

– А мы вообще-то никуда и не торопимся, – заговорщицки подмигнул Якоб, пододвигая Теофрасту табурет. – Эй, красотка! Еще пива!

О нет, мой младенец, ослышался ты

Ride on, see you, I could never go with you

No matter how I wanted to.

Jimmy MacCarthy

В лесу было тихо. Так тихо, как бывает за миг до громового раската, знаменующего начало ливня. Так тихо, как бывает в самый темный ночной час, когда кажется, что рассвета вовсе больше не случится на этой несчастной земле. Так тихо, как бывает в комнате, где лежит умирающий, и слабое, неровное дыхание его вот-вот прервется. Вот как тихо было в лесу, и немудрено: сам Хальфдан Пустое Сердце, ярл свартальвов, нынче ночью отправлялся в дорогу. А дорога та была дальней и нежеланной.

Хальфдан, как и все свартальвы, не любил надолго покидать Костяную Стену, свой резной ясеневый терем, надежно запрятанный в заповедной глуши пущи Кольморден. Особенно, если путь лежал не только по тайным тропам бессмертных, где все знакомо и тешит взор, а воздух сладок, как глоток старого меда, и столь же пьянящ. По этим тропам ярл скакал дни напролет, и ветер, напоенный густым терпким ароматом листвы, едва задетой прикосновением осеннего тлена, знаменем развевал его волосы цвета засохшей крови. Хальфдан же смеялся, и пел, и трубил в Черный Плач – драконий рог, окованный черненым серебром, а стая гигантских варгов, белоснежных красноухих волков-убийц, бегущих впереди владыки, торжествующим воем подхватывала этот первобытный гимн ликованья. И горе было любому в девяти мирах, если по неосторожности или шутке злой судьбы попадался он на пути скучающего ярла.

Перед тем как отправиться в путь, Хальфдан трижды вопрошал руны и трижды выпадал один и тот же расклад – туманный и тревожный. Сулил он и успех, и неудачу разом, и слово, догнавшее дело, а еще величайшее страдание, принесенное смертным – бессмертному. Именно это не давало покоя. О нет, не боли страшился тот, чье тело за долгие века жизни отметили страшные шрамы – от холодного железа, клыков и когтей самых жутких тварей и даже драконьего яда, способного с легкостью плавить скалы. Но все это было давно. Очень, очень давно. Ныне же в девяти мирах тихо и спокойно. Да и чем, скажите, смертный может столь мучительно уязвить владыку свартальвов? Эта непонятность, немыслимость… даже не беспокоили – раздражали: малым камешком, попавшим в сапог, тонким волоконцем мяса, застрявшим между зубами.

Нет, в других обстоятельствах не пустился бы этой ночью Хальфдан в дорогу. Не оставил бы Костяной Стены и Сигрид – статной Сигрид, белогрудой Сигрид, ясноглазой Сигрид, любимой своей жены. Жены, наконец-то подарившей ему долгожданного наследника. Наследника, которого нужно было представить Модсогниру, конунгу всех свартальвов, в его крепости Нидавеллир, до нарождения седьмой луны в седьмой год жизни мальчика.

И вот, за день до назначенного срока, Хальфдан стоял у крыльца. Высокий Горный Венец, усыпанный рубинами и гагатом, невесомо лежал на его челе. Плащ, будто сотканный из переливов северного сияния, обливал стан, спускаясь до середины голенища сафьяновых сапог, тисненных золотом. Пластинчатый панцирь из мутной чешуи великого морского змея стягивал наборный пояс чеканного серебра. Рука Хальфдана, украшенная массивными браслетами, растерянно поглаживала древко Скорой Мысли – не знающего промаха копья, которое после броска само возвращалось в руку владыки. А рядом, уже оседланный и взнузданный, пышностью убора не уступая облачению хозяина, ждал любимый скакун ярла. Пожиратель Простора было имя ему – дивному коню с черно-бархатной шкурой, сквозь которую тут и там словно просвечивали огоньки светлячков; неутомимому коню с золотистыми хвостом и гривой, заплетенными серебряными шнурами с сотней и одним крохотным колокольчиком в косы, спускающиеся почти до самой земли; свирепому и неукротимому в битве коню с длинным, витым, чуть изогнутым рогом в центре лба. Не терпелось ему поскорее пуститься в дорогу: фыркал Пожиратель Простора, нетерпеливо рыл землю подкованным лунным светом копытом и всхрапывал, щеря зубы, чересчур частые, мелкие и острые для любой лошади, которой не повезло отсчитывать свой род от самого Слейпнира Восьминогого. Но даже он вряд ли дерзнул бы вызвать сегодня гнев Пустого Сердца, про который в девяти мирах говорили: легче вернуть лаву в вулкан, икру в лосося и слово на язык говорившего, чем погасить этот гнев без стократного возмездия безумцу, вызвавшему его.

Нежно проведя пальцами, затянутыми в тонкую кожу перчатки, по носу единорога, Хальфдан, презрев стремя, одним текучим движением оказался в седле. Повел плечом, расправляя плащ, а потом негромко произнес лишь одно слово: «Пора».

И распахнулись двери Костяной Стены, и шагнули из сумрака терема на лунный свет две фигуры.

Мальчик был высок и крепок для своих лет. Если так подумать, даже более высок и крепок, чем большинство свартальвов-сверстников. По сравнению с ними он напоминал сосну, неведомо как выросшую в тисовой роще. Впрочем, одного взгляда на это лицо с хищным носом, резко очерченными скулами и сочными уже сейчас губами было достаточно, чтобы безошибочно узнать семя Хальфдана. Лишь блестящие серо-голубые глаза с по-девичьи пышными ресницами да волосы цвета антрацита взял мальчик от матери, прекрасной Сигрид, и у ярла сильнее забилось сердце от гордости за своего отпрыска.

«Ах, если бы не руны…»

Видно было, что сына переполняет восторг от предстоящего путешествия. Но, как и подобает потомку славного рода, он изо всех сил старался выглядеть по-взрослому достойно и невозмутимо. И все же уголки губ его то и дело подрагивали, с трудом сдерживая улыбку. Видя это, Хальфдан вдруг преисполнился покоя и ощущения правильности всего происходящего. Он, могучий владыка, ныне отправлялся в путь, потому что это было не только должно, но и правильно. И сын ехал вместе с ним.

И тогда Пустое Сердце первым улыбнулся – широко, будто дозволяя, нет, приказывая выпустить наружу эту радость, и надежду, и предвкушение. А потом воткнул Скорую Мысль в землю и протянул к наследнику обе руки. И таким же текучим, размазанном в воздухе движением мальчик выпустил пальцы матери, слетел с крыльца и очутился в седле впереди, прижавшись к отцу трепещущим телом. Бережно укрыв его полой плаща, Хальфдан перевел