Арфа Королей - Вячеслав Бакулин

кто поет лучше? Вспомнишь такого? И я не могу… – но мне было все равно, Гомер. Я все равно без конца напевал, и ноги мои все норовили пуститься в пляс, как будто кто-то щекотал мне стопы, а люди смотрели на меня и улыбались. И от этого мне хотелось петь и плясать еще сильнее, и я тоже улыбался всем, и любил их всех, и все вокруг любил – деревья и травы, камни и кусты, ветер и звезды, и всех-всех, кто живет на земле, и в воздухе, и в воде.

Но вот наконец настал тот самый вечер, Гомер. На закате, закончив работу, я хорошенько искупался и вымыл голову, и даже смазал кожу и волосы ореховым молоком, чтобы они блестели и приятно пахли. Знаю, так обычно делают только девушки, да еще Беовульф, – а мне далеко до Беовульфа, как ни смотри, – и все же я сделал это. Сделал, потому что совсем скоро яростный пожар заката должен был прогореть дотла, и шар солнца – утонуть в море, и полная луна – появиться в небесах. И Елена – сама Елена, Гомер! – должна была ждать меня на опушке леса, где высятся большие камни, стоящие полукругом, а землю вокруг них укрывает густой мягкий мох, и пыльца серых грибов пахнет так, что кружится голова и щемит в груди.

Пусть я и не замышлял ничего дурного, но мне почему-то не хотелось, чтобы кто-нибудь видел, как я ухожу в сторону стоячих камней. Вот завтра, – так я думал, Гомер, – завтра все изменится. Завтра я смогу обнимать и целовать ее на глазах у всех, мою Елену. Завтра… Пока же я сделал большой крюк по берегу моря и углубился в лес с той стороны, откуда к нам приходит холодный ветер. И хотя я был охотником и ходил тихо – конечно, не так тихо, как ходит Беовульф, но никому не дано ходить так тихо, как он, – сердце мое стучало – куда там Страдивари с его барабаном! Может, поэтому, когда я наконец подошел к нужному месту, я не сразу расслышал звуки. А расслышав – не сразу разобрал, что это были за звуки. А разобрав – не сразу поверил услышанному, но все же раздвинул руками густые кусты.

К тому времени полная луна уже стояла высоко в небе, и в ее ярком свете я увидел стоячие камни, и мягкий мох вокруг, и два нагих тела, переплетенных на этом мху. Увидел запрокинутую голову и беспорядок огненно-рыжих волос, увидел полузакрытые глаза, подернутые пленкой наслаждения, и прикушенную до крови губу, увидел кожу цвета нагретого янтаря, покрытую любовной испариной, и выгибающееся, сотрясаемое сладкой дрожью тело, оседлавшее другое, могучее тело. Увидел так отчетливо, будто все это происходило от меня на расстоянии вытянутой руки.

Не знаю, сколько я стоял так, Гомер, – ища в себе силы, чтобы отвести глаза, и не находя их. Лишь когда с губ Елены сорвался долгий, протяжный звериный стон, когда ее ногти впились в плечи мужчины, пальцы которого сжали ее бедра, оставляя синяки на нежной коже, я наконец сумел повернуться спиной к стоячим камням и уйти в ночь. А в ушах моих звучала песня:

Проснусь однажды среди звезд,

Оставив грусть дождей и гроз

За спиною.

Растают беды, как дымок,

Там, где увидеться бы смог

Ты со мною…[15]

Ты не ослышался, я просто взял и ушел. Да и что я мог сделать, старик? Даже если бы Елена не позвала меня сюда, чтобы посмеяться и унизить, даже если бы не знала, что, когда она извивается и стонет от наслаждения в объятиях мужчины, другой мужчина – отвергнутый, ненужный, лишний – смотрит на них, бессильный что-то изменить. Даже встреть я их позже вдвоем – что я мог сказать им? Прекрасной женщине, которая недвусмысленно дала мне понять, что сделала свой выбор, и мужчине, который… который был Беовульфом. Беовульфом, понимаешь?! Человеком-легендой, примером для всех. Никому из нашего племени и в голову не пришло бы отказать ему хоть в чем-то. Конечно, ты понимаешь. Ты всегда все понимаешь, старый, мудрый Гомер. Жаль только, что все реже говоришь. Но зато слушать ты умеешь лучше всех. Даже лучше Беовульфа. Так слушай.

Не помню, как долго и куда я шел, но зато до сих пор отчетливо помню чувство тревоги. Оно возникло внезапно, обрушилось мне на плечи, как мягколапый падает с ветки дерева на свою жертву, молниеносно ломая ей хребет. И дело было не в том, что я оказался в ночном лесу один и почти безоружный, не считая ножа на поясе. Просто внезапно наступила тишина. Ты можешь себе представить такое, Гомер? Тишина в ночном лесу! Я прожил почти двадцать лет и слышал всякое: рев урагана, ломающего, как тростник, деревья, которые не удалось бы обхватить даже Беовульфу, гул океанских волн, заслоняющих небо, треск лесного пожара, оставляющего за собой лишь мертвый пепел, грохот лавины, несущейся с гор в долину, крики детеныша тонконогого, пожираемого заживо стаей клыкастых. Но клянусь жизнью, Гомер, ничего не было таким страшным, как эта недобрая тишина, враз окутавшая лес.

А потом в этой тишине появился звук. Странный звук с неба. Непрерывный и… неживой.

Он напоминал одновременно и хлопанье крыльев стрекотушки, и шуршание сухого тростника на ветру, и шорох, с которым ползет по опавшим листьям чешуйчатый, и урчание сытого острозуба. Он приближался ко мне, становясь все громче с каждым ударом сердца. Потом между деревьями вспыхнул яркий белый луч, похожий на свет луны, проникающий через отверстия в сводах глубокой пещеры. Он рыскал то вправо, то влево, обшаривал лес, точно рука слепца.

Почему-то я сразу понял, кого он искал. Как и то, что бежать от него – бесполезно…

Залитый этим светом, я замер на месте, дыша так тяжело, словно весь день от рассвета до заката преследовал табун тонконогих. Нет, скорее я сам походил тогда на выбившегося из сил тонконогого, загнанного охотниками в ущелье с одним выходом. А прямо напротив, на высоте в два моих роста, повисла, слегка покачиваясь, обдавая мое лицо потоками холодного воздуха и издавая все тот же несмолкающий странный звук, она. До того дня я не видел ни одной из них, но скорее засомневался бы в собственном имени, чем в том, что передо мной.

Проклятие моего племени и погибель Старого Мира…

Машина.

Они приходили и раньше, я знаю. Еще до моего