Элирм VIII - Владимир Посмыгаев

через силу. И заодно с моей помощью продемонстрировать остальным, что в своем проклятии ты не одинок. Что твой проклятый путь может стать тропой.

— По которой ты идешь, — подмигнул Окрус, тяжело вздохнув. — Отцы и дети, Влад, отцы и дети. Не стоит недооценивать ту страшную боль, которую могут причинить ближайшие родственники. Как и не стоит недооценивать тоску об утраченном рае, — «брат» улыбнулся. — Но я рад, что в конечном итоге мы войдем в его врата вместе.

— Хватит.

Сфера внутри меня взорвалась — не наружу, а внутрь. Я почувствовал, как энергия собирается в одну точку, как если бы я сжимал нечто большее самого мира.

И ударил в последний раз.

Молнии сомкнулись вокруг стихиалия черным коконом. Пространство, где он стоял, скукожилось как сожженная бумага, образовав в воздухе темную мерцающую рану.

Я создал разлом. Брешь в самой реальности, утягивающую Окруса обратно в ад.

— Вон из моего мира.

— Разумеется, не конец, — успел сказать он. — Но на сегодня… достаточно.

И исчез.

Брешь затянулась. В лицо дохнуло озоном и чем-то еще, чужеродным.

Сфера внутри меня стихла. Не исчезла, нет. Просто затихла. Будто зверь, который наелся и лег спать в глубине пещеры.

В то время как я по какой-то неизвестной причине ощущал себя не победителем, а, наоборот, проигравшим.

— Влад… — позвал танк.

Я обернулся.

Герман стоял там же, где и был. Щит в руках, меч опущен. Лицо — растерянное, но живое. Рядом — Глас, рот приоткрыт, глаза расширены. За ними — Мозес, Локо, Илай, Август. Все целы. Все на ногах.

На секунду я поверил, что мы выкарабкались. Одолели того, кого победить было невозможно.

А потом увидел — на их доспехах шевелятся черные искры.

Тонкие, как волос, молнии. Их было много. Они ползли по металлу, по коже, по воздуху. Те самые, что сыпались из меня, когда я атаковал Окруса. Те, на которые я не обращал внимания, потому что тогда для меня существовал только он.

— Не двигайтесь! — заорал я.

Все замерли. Кроме молний.

Они не слушались меня.

Я чувствовал, что контакт с ними еще есть, но контроля — нет. Это был побочный продукт. Разброс. «Стекание» излишков, которые артефакт выплеснул во время боя. Я мог лишь слегка смягчить удар, немного сбить фокус. Но остановить — нет.

Они выбрали цель.

И это был не Мозес, не Эстир, не кто-то на периферии. Это был Герман. Человек, чья могучая фигура притягивала их словно громоотвод.

Проклятый стихиалиум сомкнулся в одну линию.

Я успел только шагнуть вперед.

Но этого было недостаточно.

Импульс врезался в адамантиевый щит. «Небесное Возмездие» вспыхнуло на доли секунды встроенными рунами, сердцем артефакта. Потом раздался треск. Металл почернел. По кругу пошли трещины, как паутина. А затем взрыв.

Часть разряда ушла в землю, поглотив тонны льда. Часть — в небо. Но центральный жгут угодил прямо в него.

Герман дернулся.

Его броня засветилась изнутри. Не привычным синим или красным светом усилений, а глухим, матовым, как если бы кто-то включил внутри него печь.

Я бросился вперед. Подхватил его, когда он начал падать.

Друг был тяжелый. В обычной ситуации под «Гаримой» я бы ощутил несколько тонн мышц и мифрила, то теперь вес почти не чувствовался. Только жар. И… исчезновение.

Это не был обычный удар. Я видел, как не только тело, но и уровни сгорают в нем как сухая трава в степном пожаре. Как достижения, опыт, все, что он копил и через что прошел — на Земле и здесь, на Элирме — все это вспыхивает и исчезает.

Щит выпал его рук. Ноги подкосились. Не как у танка, поймавшего крит. А как у человека, из которого вытащили саму душу.

— Эо… — прошептал он. Хотел сказать что-то еще, но не смог. Лишь отстегнул тяжеленный наруч и, качнувшись вперед, бросил взгляд на посеревшую татуировку на правой руке — «ноль». — Ох, е-мае…

Друг поднял глаза на меня. Лишенные блеска. Полные боли и непонимания.

Глас позади меня рыдал. Настоящими некрасивыми слезами, размазывая по лицу сажу и кровь. Мозес стоял, прижимая ладони ко рту. Август молчал, пламя Локо погасло.

А я смотрел на друга и понимал.

Это не Окрус.

Не Пантеон.

Не Белар.

Это я.

Это мой выбор. Мое «я выдержу». Мое «я справлюсь». Моя рука, крепко сжимающая черную сферу.

«Тронешь два — познаешь боль».

Диедарнис говорил не о физических ощущениях. Ожогах, ранениях или вывернутых суставах. Он говорил о том, что приходит после.

О том, когда ты стоишь над умирающим другом и знаешь, что именно ты стал причиной его гибели.

— Боже… Герман, прости… — прохрипел я. — Дружище, я не хотел… Я думал, что она ударит по мне…

— Не вздумай себя винить… — ответил он и, спустя пару мгновений, тихо добавил: — Черт… я же договаривался о свидании…

Мир вокруг сузился до его лица.

Черные искры уже погасли. Проклятый стихиалиум, сделав свое дело, ушел. Осталась лишь пустота.

В нем.

И во мне.

— Влад… — позвал Глас. — Он…

Да, он.

Герман выдохнул в последний раз.

Это был не крик и не стон. Просто… выдох. Воздух вышел. И не вернулся.

И тишина, уже много раз падавшая на это поле боя, на этот ледяной ад, вдруг стала окончательной. Не внешней. Внутренней.

Где-то далеко все еще рушился лед, гремели машины, летали снаряды. Но все это казалось ненастоящим. Бессмысленным шумом за мутным стеклом.

Я держал тело друга, пока в нем сохранялось тепло.

Потом аккуратно положил на лед. Щит, расколовшийся на две половины, лег рядом.

Я понимал, что это еще не конец. Что война продолжится. Что с Беларом надо кончать. Что Ада, лежащая рядом, теперь совсем другая, а Окрус скоро вернется.

Но прямо сейчас все это не имело значения.

Пророчество Диедарниса сбылось.

И боль пришла не через сферу. Не через то, что можно было вылечить зельем, заштопать заклинанием или переложить на врача.

А через потерю лучшего друга.

* * *

Я плохо помню, как мы добрались до Атласа.

Август что-то кричал в «радиогарнитуру», отдавая команды офицерам подразделений. Илай и Локо, превозмогая усталость, помогали поднимать на борт раненых. Глас не отлипал от тела Германа, пока Гундахар, вернувший себе возможность двигаться хотя бы наполовину, не заставил его отойти.

— Оставь, — прогудел старый игв. — Велор мертв. Ты ему не поможешь.

Велнарин — наш «Облачный Стриж» — вопреки обыкновению лежал днищем на льдине. Половина «конвертов» с «блау» была уничтожена, уцелевшая треть двигателей натужно гудела, а отсутствие остальных сделало Атласа медленным и неповоротливым. Он