Маскарад Мормо - Мария Понизовская

Лада в конце концов с тихим шорохом встала с кровати и направилась к двери. Она больше ничего не сказала, только звучно хлопнула дверью, поглощённая темнотой коридора. И тишина, в которой оказалась Солнцева, была такой оглушительной, что бешеное биение сердца показалось непозволительно громким.

Солнцева медленно втянула затхлый воздух спальни, тяжёлый, с привычными нотами медового воска и гари. Из окна на неё молча пялился подземный город. Крипта. Знавшая все тайны Солнцевой, все провинности. Опасная и насмешливая – она могла бы раздавить её и не заметить.

Крипта именно так всегда и поступала. Со слабаками.

Глава 2

О студенческих братствах и языческих культах

Наши дни

«…Поляне же жили в те времена сами по себе и управлялись своими родами…»[1]

Гвалт и суета в лектории стояли ужасные, но Лене они не мешали. Напротив, все эти хаотичные звуки и смазанные очертания не давали сосредоточиться на главном – отдельных деталях. Прекрасно. Преподавательская кафедра; ряды амфитеатра, убегающие вверх и вниз двери, ходившие из стороны в сторону и коричневая меловая доска – особенно она – всё это сейчас одновременно и существовало и нет.

«… а у древлян было свое княжение, а у дреговичей свое, а у славян в Новгороде свое»[2].

– …так ему всё-таки тоже порезали горло?

– Да, вроде да. Но прикол не в этом, ты слышал же…

– Про подпись на стене?

Лена повела плечом, стараясь сфокусироваться на книге. Общий гул вокруг начинал расслаиваться на слова. И сейчас это было совершенно без надобности.

«Все эти племена имели свои обычаи, и законы своих отцов, и предания, каждое – свои обычаи»[3].

Позади, ярусом выше скрипнула скамья, едва не заставив Лену дёрнуться.

– …В комментах пишут, что «Мормо»…

– Что такое «мормо» вообще?

Ей не нужно было вслушиваться, потому что все они говорили об одном и том же вот уже какой день подряд. Ходили по кругу, будто муравьи в смертельной петле из собственного следа. Трещали об этом из каждого угла, из каждого коридора. А уж после вчерашней новости…

– …но всё равно, какой дебил нарисовал это на доске?

Лена заметила, что нервно теребит бровь, только когда в пальцах осталась пара вырванных волосков. Дурацкая привычка. Альбина каждый раз говорила, что если Ларина не отучится так делать, то в итоге останется и вовсе без них. Лене бы этого не хотелось. Она очень ими гордилась, вообще-то – своими широкими и густыми бровями. И всё её лицо – маленькое и острое, обрамлённое коротенькой смешной чёлкой и рыжевато-русым каре – очевидно, пострадает, если лишится того, что занимало довольно солидную его часть.

Лена потёрла виски. Книжные строчки плясали перед глазами, громкие слова, лавиной сходящие с верхних рядов амфитеатра не давали сосредоточиться.

Доска. Маньяк. Обряд. Аспирант. Следствие.

Диль.

Мормо.

Всё это уже немного раздражало. И отвлекало, а ей нужно было хорошо ответить сегодня. Как и всегда. И темой занятия были вовсе не псевдоритуальные убийства, совершённые всякими «фанатиками греческой мифологии» – как вчера окрестила преступника пресса.

«…А древляне жили звериным обычаем, жили по-скотски: убивали друг друга, ели все нечистое, и браков у них не бывало, но умыкали девиц у воды. А радимичи, вятичи и северяне имели общий обычай: жили в лесу, как и все звери, ели все нечистое и срамословили…»[4]

– Добрый день.

Стоило этим словам, самому голосу, что произнёс их – тягучему и глубокому – тронуть пространство аудитории, как вокруг повисла тишина. Так стремительно, будто кто-то просто отключил звук.

Лена оторвалась от «Повести временных лет». Заложила карандаш между страниц и небрежно захлопнула книгу. Она молча смотрела, как Алексей Диль неторопливо располагается за кафедрой – уже без пальто и перчаток, он никогда не позволял себе заходить в лекторий в верхней одежде. Никогда не приветствовал студентов иначе, чем «добрый день», даже если за окном была темень, а на часах – шесть вечера. Или девять утра.

Лена, да и все остальные, впрочем, оставались безмолвными. Неподвижно наблюдали, как доцент методично раскладывает на лекторской стойке рукописные конспекты. Он был завораживающим, этот их преподаватель истории и этнографии. Настолько же завораживающим, насколько и пугающим, если честно.

Ноздрей коснулся запах горячего шоколада, и Лена бросила быстрый взгляд на край парты. Альбина Сафаева выглядела совершенно потерянной, сжимая чёрный бумажный стакан в одной руке и второй механически копаясь в портфеле. Она не отводила глаз от доски. От огромной буквы «m» – то ли латинской, то ли русской прописной. Хотя в свете последних событий большинство склонялось к первому варианту.

– Всё в п-порядке? – спросила Лена.

Альбина была бледнее мела.

– Альбина, – голос преподавателя заставил Лену на миг отвлечься от соседки. – Сафаева, будьте добры…

Алексею Дилю не нужно было повторять дважды или даже заканчивать фразу. Его понимали с полуслова.

Альбина, казалось, побелела ещё больше. Но в следующее мгновение подорвалась с места, едва не расплескав шоколад. Портфель свалился со скамьи, на пол просыпались ручки и карандаши. Лена машинально выставила ногу вперёд, останавливая катящуюся к краю помоста помаду. А Сафаева уже трусцой сбежала по лестнице амфитеатра. Она схватила с преподавательской кафедры губку и, даже не намочив, ринулась стирать с коричневой доски за спиной Диля огромную «m». И в аудитории повисло такое безмолвие, что этот сухой шорох, казалось, эхом отражался от стен. Только ветер тихо завывал в оконных щелях да стёкла дребезжали в старых деревянных рамах.

– Я узнаю, кто это сделал, – сказал Диль, когда Сафаева закончила.

И от его безэмоционального тона у Лены за шиворотом проступили мурашки. Она подняла глаза на часы, висевшие над доской. Без семнадцати девять. И Диль, конечно, не начнёт раньше, чем они покажут 8:45. Педантичный, если не сказать дотошный, хладнокровный элитарист. С застывшим и гладким, как эмаль, белым лицом, подозрительно молодым для его должности. Диля обожали: его странноватую, зловещую харизму; одержимость предметом, который преподавал; ненормально правильные, какие-то ненастоящие черты лица. И вообще весь архаичный облик – от накрахмаленного воротника сорочки и острых стрелок на брюках до блестящих тёмно-русых волос, зачёсанных набок и напомаженных. Его боготворили. И это могло бы показаться милым. Забавным. Вот только…

Скамья рядом скрипнула. Альбина принялась собирать с пола рассыпавшиеся вещи. Лена подняла помаду и молча положила на стол рядом с соседкой.

– Спасибо, – шепнула та.

Лена коротко улыбнулась.

Часы наконец показали без пятнадцати девять, и Алексей Диль ожил. Престранное зрелище – секундой назад он казался застывшей в вечной