Арфа Королей - Вячеслав Бакулин

Перехватывает дыхание. Хоровод в голове прекращается резко, вдруг будто налетев с размаха на бетонную стену.

– Например, в Англии, – с трудом выговаривает молодой человек, открывая глаза. И быстро-быстро, словно боится, что его оставит решимость, продолжает: – Нет, не говори ничего, позволь мне закончить. Я действительно британец, но Ричард Грей – не мое имя, и в Тунисе я очутился совсем не по той причине, которую озвучил итальянцам, французам и… тебе. Богатый спортсмен-повеса – лишь маска, дорогая. Хотя мой отец там, в Англии, весьма богат и влиятелен. А еще он очень знатен. Настолько, что, в соответствии с древней традицией, назвал своего единственного сына пышным рыцарским именем Персиваль. Именем, которого он… я… всегда стеснялся, предпочитая простое «Перси».

Андромеда некоторое время молча пересыпает песок из кулака в ладонь и глядит в море. А когда вновь решается заговорить, голос ее слегка дрожит:

– А я-то думала…

– Дро…

– Нет, теперь ты позволь… закончить мне, – она сглатывает раз, другой, словно что-то в горле – плотное, шершавое, колючее – мешает ей говорить. – Черт, да ты представить себе не можешь… столько раз я произносила твое имя. То, под которым узнала тебя. Произносила вслух и про себя. Пыталась петь его и кричать. Ричард… Рич… Ричи… Рики… Дик… Дикон… Не то. Не отзывается. Глухо. Мертво… – по ее щекам медленно текут слезы, дрожь в голосе усиливается. – И немецкое Рихард. Французское Ришар. Итальянское Рикардо… А дело вовсе не в том… не в том…

– Дро… Моя Дро…

* * *

– И вы, сэр, член одной из славнейших фамилий Империи, наследник рода, известного с одиннадцатого века, офицер Королевской военно-морской авиации с блестящим будущим, вы обвенчались с этой… особой. Женщиной, стоящей неизмеримо ниже вас на сословной лестнице. Полукровкой, рожденной в сомнительном союзе шотландского авантюриста, под страхом тюремного заключения высланного из собственной страны за богопротивные эксперименты, и темнокожей невольницы. Достойной дочерью своего отца, занимающейся ремеслом, о коем благовоспитанной девушке грешно даже подумать. Обвенчались тайно, не испросив родительского благословения, поскольку вам в нем, разумеется, было бы отказано. Что же вы молчите, сэр?

– Милорд… Я отправил родителям письмо…

– О да! – Сэр Уильям не скрывает сарказма. – Почти полгода спустя. Поскольку предстать перед ними рука об руку с супругой, конечно, не посмели.

– Нет, милорд. Потому что началась война. А я, как вы только что справедливо напомнили, оставался британским офицером. И лишить меня священного права сражаться за мою страну не мог ни король, ни сам Господь Бог. Мой отец был вправе отречься от сына, который, как он считал, опозорил его, и он поступил именно так. «Ты говоришь, что выбрал любовь? Так довольствуйся отныне лишь ею!» – вот все, что было в его ответном письме, которое я получил много позже, во Франции. Я очень хорошо помню тот день, милорд. Шестое апреля тысяча девятьсот шестнадцатого года. День, когда я умер…

* * *

Три британских аэроплана «на охоте» в районе Камбрэ. В составе этой мини-эскадрильи и старший лейтенант Перси Гастингс – опытный пилот с шестью подтвержденными победами на личном счету, переведенный из морской авиации в первое крыло поддержки армии.

Примерно через полчаса после вылета пилоты замечают одинокий «Фоккер», идущий значительно ниже их, словно провоцируя. Просигналив, покачиваясь с крыла на крыло: «Атакую!», лейтенант Гастингс направляет свой истребитель вниз, заходя немцу в хвост. Дает короткую пристрелочную очередь, но противник делает резкий крен вправо. Две крылатые машины начинают смертельный танец на высоте в десять тысяч футов над землей. Кружат друг за другом, как сумасшедшие, выжимая из двигателей максимально возможное на все более головокружительных виражах. Каждый стремится оказаться в «мертвой зоне», но если противники стоят друг друга, то «Фоккер» более легок на подъем и маневрен, чем истребитель британца. Это и решает исход дела – ему все-таки удается зайти сверху и сзади. К тому времени высота меньше на три с половиной тысячи футов, а ветер благоприятствует «Фоккеру», относя обе машины все ближе к немецким позициям.

До германских окопов остается примерно полмили, когда Перси понимает, что чересчур увлекся, израсходовав куда больше горючего, чем следовало бы, а враг вот-вот превратит хвост его машины в крошево. Перси бросает машину в штопор, одним махом снижаясь еще на четыре тысячи футов, но немец не отстает. Круги, которые описывают аэропланы, становятся все уже, и теперь их разделяют едва ли не полтораста футов. Если бы не шлемы и летные очки, пилоты вполне смогли бы разглядеть выражения лиц друг друга. К тому времени у Перси остаются лишь две возможности: приземлиться на вражеской территории или постараться улететь за линию фронта. Разумеется, он выбирает второе. Остались сущие пустяки – поскорее разобраться с проклятой «птичкой» кайзера.

Противостояние выходит на финальную стадию. Стараясь обмануть вражеского пилота, британский истребитель отчаянно петляет, щедро расходуя боекомплект, хотя до этого состязание заключалось исключительно в искусстве пилотирования. Немец, словно поняв, что развязка близка, отвечает тем же – два его синхронных пулемета то и дело плюются свинцом.

Высота ниже пятисот футов и продолжает падать. Перси пытается уйти резким зигзагом, но «Фоккер» не отстает. Подныривает, задирая нос и беспрерывно поливая противника очередями, сливающимися в две сплошные линии. Они скрещиваются, вспарывая днище истребителя, как винтовочный штык – банку тушенки. Круша, перемешивая дерево, металл и живую плоть в одно. Мир Перси Гастингса затягивает багровая пелена, в которой есть только боль и единственное слово… крик… стон длиной в сотни миль и столетий: «Дрооооооо!!!»

* * *

Там, за окном, бурлящая Уайтхолл – десятки автомобилей и мотоциклов, сотни людей, тысячи звуков, сливающихся в неясный гул. Там бьется, ни миг не замедляясь, сердце огромного города. Столицы Империи, над которой не заходит солнце. Империи, ведущей величайшую войну в истории человечества. А здесь, в просторном кабинете Рипли-билдинг[25], отделенном от внешнего мира лишь двумя рядами окон, оглушительная тишина. Какое-то время ее нарушает лишь басовитое жужжание мухи цвета тусклого бутылочного стекла.

– Что же было потом?

– Потом? Мой аэроплан рухнул примерно в сотне ярдов от вражеских окопов. Падения я не помню – потерял сознание. Это и к лучшему, поскольку еще в небе я дал себе слово застрелиться, но не попадать в плен. В тот день… – стоящий перед Пятым Морским лордом слегка усмехается, – я отчего-то подумал, что мне больше не для чего жить. Что ж, я ошибся, милорд.

Сэр Уильям быстро моргает раз, другой; кто-либо иной