Человек, который съел Феникса - Лорд Дансени

к мистеру Мерченсу, свернулся калачиком на коврике перед камином в гостиной да там и остался. Он ведь сам себя продал, так? Собственно говоря, продал он собаку Уичерса. Ну так ведь он и был той самой собакой.

Насколько такая сделка законна, я судить не берусь; поскольку прежде такого не случалось, руководствоваться тут нечем. Вот тут-то и пригождаются прецедент и обычай: благодаря им много всего такого, в чем сам черт ногу сломит, оказывается простым и понятным. Прямо и не знаю, что бы мы делали, если бы не прецедентное право. Вот и в Севеноуксе не знали, что в подобном случае делать. Разумеется, Уичерс попытался вернуть своего пса, но пес честно соблюдал условия сделки, и когда Уичерс его наконец-то отыскал, отказался cтронуться с коврика у камина, куда окончательно переселился.

А Мерченс, по-видимому, точку зрения Тима вполне разделял, и, как бы ни осуждали мои слушатели такую позицию, не следует забывать, что он заплатил за пса хорошие деньги – вот и миссис Мерченс говорила, что ни одна собака столько не стоит, тем паче учитывая, сколько госналогов платить приходится, не говоря уж о коммунальных. Мне показалось, кто-то хихикнул? Уж и не знаю, как это мне удалось вас услышать, – ну да радио штука странная, от радио чего угодно ожидать можно. Так я вам скажу, смеяться тут нечему, и миссис Мерченс совершенно права; по нынешним временам дом содержать и так непросто, а если еще и швырять по пять фунтов за собаку, которую тут же изволь вернуть прежнему владельцу, так вообще того гляди разоришься.

Мерченс стоял на своем: он-де купил этого пса; Уичерс гнул свою линию – никто не имел права продать этого пса, кроме него самого; и в конце концов дело передали в магистратский суд[29]. Было приведено немало доводов за и против Мерченса, которыми я вам надоедать не буду; судьи не поддержали ни ту, ни другую сторону – как оно и подобает; и дело решил сам пес, причем решил очень просто, как зачастую и решаются дела о праве собственности на собаку, – он подбежал к Мерченсу, радостно виляя хвостом, а на Уичерса даже не взглянул, и судьи постановили, что Тим со всей определенностью принадлежит Мерченсу.

Пока что в этой истории нет ничего такого, чтобы потрясти городок Севеноукс до самого основания, – да только все еще впереди! До сих пор это был просто-напросто небезынтересный казус: ведь псы частенько «служат», выпрашивая палку, камень, косточку, мячик или еду, хотя, наверное, все-таки не фунтовые банкноты; случается собаке и владельца сменить, ничего из ряда вон выходящего здесь нет. Однако с этого самого момента моя история становится все более необычайной, пока наконец не покажется, что «необычайная» – это еще мягко сказано!

Пес сбегал к своей «банковской ячейке», вытащил фунтовую банкноту, аккуратно прикопал хранилище и отправился в лавку, где продавались воротнички – не ошейники, нет, но настоящие воротнички; в этом весь смысл! Он приобрел самый обыкновенный воротничок – накрахмаленный, полотняный, с отогнутыми назад кончиками – да-да, самый что ни на есть обыкновенный, хотя себе я такой не выбрал бы. Купил он его так: вбежал внутрь с фунтовой банкнотой в зубах, встал на задние лапы, передние положил на прилавок, точно так же, как когда его посылали за «Дейли мейл», и залаял на воротничок, выставленный в витрине.

Сперва ему принесли не тот воротничок – так часто случается, если покупаешь товар с витрины. Но Тим все тявкал, не умолкая, пока ему не подали требуемый; а тогда выказал свою радость так бурно, как умеют только собаки, и не осталось ни малейших сомнений: именно этот воротничок ему и нужен. Одному продавцу захотелось непременно надеть воротничок на пса и застегнуть на специальную малюсенькую запонку, которыми снабжают нас прачечные, – магазину они ничего не стоят. Хозяин лавки дал псу сдачу – точно, до последнего пенни, ведь все продавцы не спускали с него глаз, живо заинтересовавшись необычным покупателем. Впрочем, хозяин в любом случае Тима не обсчитал бы; я хорошо его знаю, он человек честный.

Вот со сдачей пес дела никогда не имел – тем больше ему понравилось делать покупки. Он сбегал обратно в «банк» и положил сдачу туда; а на следующий день вытащил полкроны и снова вернулся в лавку. На сей раз Тим купил галстук в зеленую и розовую полосочку, за один шиллинг и шесть пенсов, и получил шиллинг сдачи[30]: пес постепенно учился все лучше разбираться в деньгах. Продавец повязал ему галстук так аккуратно, как если бы надевал этот броский аксессуар на собственную шею в выходной день, и пес снова убежал, положил шиллинг в «банк», шуганул кролика, который шнырял подозрительно близко от хранилища, и вернулся домой, к мистеру Мерченсу.

На вид Тим по-прежнему казался самой обыкновенной собакой, с которой кто-то сыграл забавную шутку – или, может, нянчится как с ребенком, – и никто покамест не принимал его всерьез. Конечно, многие посмеивались над воротничком и галстуком, но задумываться не задумывались. А Тим между тем приобрел себе в магазине игрушек тросточку. Увидел ее в витрине, вошел, проделал свой привычный трюк и заплатил шиллинг за тросточку длиной фута в полтора, с довольно-таки изящной рукоятью. Тим взял тросточку в зубы и прошелся по Хай-стрит в воротничке и при галстуке. Вот тогда-то люди и заподозрили неладное.

Что этот пес себе удумал, с какой это стати он разгуливает по городу один, без хозяина, зато с тросточкой, в элегантном воротничке и в безвкусном галстуке?

Ревность – это, пожалуй, слишком сильно сказано; о ревности не шло и речи; во всяком случае, пока. Но люди начали задаваться вопросом, а пристало ли собаке так наряжаться и так важничать? Ведь пес и впрямь слишком о себе возомнил; с каждой новой покупкой он задирал нос все выше. Однажды он увидел в витрине детский жилетик, если, конечно, это слово здесь уместно. И обзавелся еще и жилетом.

Теперь уже не оставалось никаких сомнений: пес не просто так вздумал прифрантиться – он сознательно, шаг за шагом, стирает различия, которые неизбежно и безусловно существуют между нами и существами низшего порядка. А услужливые руки содействовали ему в каждом магазине, куда он заглядывал.

На улицах больше не слышались смешки – до смеху ли тут! – а вот в домах по вечерам звучали протестные речи. Кто-то говорил, что это, дескать, пустяк; но ведь незыблемые барьеры как раз из пустяков и состоят! Одни уверяли, что такие барьеры – чистой воды снобизм; другие – что они