Дорога за горизонт. За золотым крылом - Эйрик Годвирдсон

его старые ноги уверенно пройдут, да. Его блекло—голубые, как ранневесеннее небо над тундрой, глаза видели много – что по эту сторону невидимого потока, что по ту. Этим он и мерил время своей жизни.

Шаман сидел на крыльце, перебирал рыболовные снасти, возился с ними неспеша – и думал.

Ох, много думать ему приходилось в эти дни! Много. Но да привыкать ли катать под узорчатой шапкой непростую думу старшему шаману народа Лисиц?

Вернулся со своими людьми йохтэ-ванха18, Старый Волк, самый главный из всех новых соседей-друзей, прозывающих себя Горскун. Да не один приехал – привез с собой молодого воина из диковинных земель, где люди дружбу водят с драконами да летают с ними в поднебесье. Из таких воинов новый приехавший оказался, и Старый Волк назвал его наследником.

И то верно – пусть он и пришел с дальней земли, а по крови – такой же, как они сами, горскунцы-то. Тут и шаманом быть не требовалось, чтоб это разглядеть. Еще и рожден был женщиной, не от земли и древесной плоти созданной, а из колючего света звезд и ветра сотканной, из тех, кто Сокрытым родней приходится. Совсем как Махто – да только у Махто отец был необычный, а мать – шаманка тайальская… но да какая такая уж большая разница! Верно, и у человека-с-драконом отец был прославленный воин, коли склонил к себе женщину-унгээ.

Диковинный юноша да в диковинные времена прибыл на земли Нордгарда, вэа-хайэ!

Вот и думал обо всяком старый Кайлеви.

И как тут не задуматься крепко?

К тому же – к шаману должны были прийти, он знал то так же верно, как знают все о восходе солнца каждое утро. Пусть гость еще сам не надумал, идти ли сегодня – а Кайлеви уже ждал. И надо, он решил, занять чем руки до появления гостя. К тому же и правда будет не лишним подточить крючки – вот этот и этот… этот, пожалуй, вообще заменить бы пора.

Темными узловатыми пальцами ощупал костяную кромку, прицокнул языком.

Заменить, да – когда словит сын Тойво щуку в семь локтей длиною и с челюстями в три пяди, тогда и попросить самую крепкую кость из той челюсти не забыть. Старик прищурился, бросил взгляд на облака в небе, что-то прикинул – через три дня сын Тойво ее словит, да. Скоро, стало быть.

По бежевому песку близ дома скользнула тень. Кайлеви услышал гостя издали, но глаза поднял только сейчас.

– Светлый день тебе навстречу, йохтэ-айту19, – шаман улыбнулся только взглядом, но пришедший живо подметил лучистые морщинки в уголках глаз и искристый блеск, ответил почтительным полупоклоном:

– И тебе, Кайлеви. Светлого дня, хорошего лова.

– Ну, садись, Имбар, говори, чего хотел? – шаман чуть подвинулся на крыльце.

Молодой вождь (люди Горскун говорили про него – «ярл», это слово у них и значило «наследник», то Кайлеви сам то слышал на собрании-тинге, в честь Макушки Лета проведенном) не стал отпираться, присел, подцепил один из крючков, придирчиво осмотрел.

– Давай я тебе новый смастерю, а, Кайлеви?

– Это бы недурно, – засмеялся шаман. – Но ты ж не для того пришел!

– Не для того, но вот, само к слову пришлось, – Амир (Кайлеви знал, такое еще имя носил этот юноша, водящий дружбу с драконом) отложил крючок и сцепил руки на коленях. Немного помолчал, потом начал:

– Мы когда сюда ехали, в хусабю20 у самой границы Нордгарда встретили одного шамана – он сказал, что мне к тебе потребно бы обратиться. Зачем – я не сильно понял. Сказал, ходит за мной кто-то… кто не должен бы. Что тень у меня странная.

– Тень, значит, говоришь? – старик-шаман стонуще вздохнул, задумчиво пожевал узкими сухими губами. – В сны пролазит, разумею?

– Да… то есть, наверное. Я не знаю, Кайлеви, честно не знаю, об одном и том же мы или нет. Снился мне как-то сон, после которого я себе места не находил – но то еще в самом начале лета было, а после – да вроде бы и нет.

– Ну, коли так, то надо бы к Горячему Ручью нам с тобой сходить! Не дело говорить с большими унгээ там, где люди живут, детей рожают, в землю свои корни пускают. Да и тебе полезно на сам Ручей глянуть.

– А что за ручей? – неподдельно заинтересовался парень.

– Ручей-то, йохтэ-айту, этот течет из самого сердца земли, горячий, как живая кровь. Древнее этот ручей всякого живого существа в нашей земле, он всему начало. Там духи, по-нашему унгээ, с людьми говорят. Ну, с теми, кто умеет спросить и услышать. Я вот умею, – с хитрым прищуром добавил старик.

– Лучше всех в своем народе умеешь, так ведь? – Амир ответил улыбкой.

– Так, – важно, без малейшего бахвальства кивнул старый тайале. Какое тут бахвальство, коли это и в самом деле правда?

– Кайлеви, а что шаман делает, когда видит, что с человеком беда?

– Если видит шаман, что какая беда обуяла пришедшего, идет шаман за туманные дали, за Большую Реку. Защиты у Сокрытых за Большой Рекой просит для попавшего в беду, коли она велика. Если же невелика беда, то мыслит шаман – пакостный мелкий дух привязался, гонять надо.

– А если не то, и не это? Или если не отзываются Сокрытые?

– А вот пустое заранее гадать – последнее дело. Надо смотреть, а потом уже и думать. А умный шаман найдет тропку, которая к ответу выведет, всегда найдет!

– Это хорошо, что всегда. А далеко ли ручей тот?

– Ручей-то? День идти, пока солнце светит, ночь идти, коли ночь светлая – и к утру выйти. А если в темные осенние ночи – то нет, не дойдешь, ночь тогда надо ночевать у громовых лиственниц, и только утром трогаться. Но сейчас летнее небо светлое полночи, так что…

– В общем, около суток пути, – задумчиво произнес юноша. – Не так и далеко!

Шаман кивнул, но скорее каким-то своим мыслям.

– Когда выйдем, а, Кайлеви?

– Думать надо! Будем думать. Так, сейчас луна вес только набирает, ага, – шаман задумчиво закатил глаза, пошевелил сухими губами, загибая зачем-то темные пальцы, потом решительно хлопнул по коленям ладонями:

– Собери завтра поутру, да только до росы непременно! – волчеца цветов, чтоб черешок не короче ладони был. И срезай наискось, чтоб край острый да твердый вышел. В холстину замотай, мне принеси. А вот к утру следующего дня потом готов будь идти.

Кивнул парень – и даже не спросил, зачем.

Ишь ты, подумал шаман. Или такой умный уже – или хитрый. А как бы там ни было – для вождя и то, и то хорошо. Хитрость лисьи дети почитают не меньшим достоинством, чем благородный трезвый ум – с чего бы тем, кто считает свой род родственным племени рыжих лесных проказниц, полагать хитрость менее достойным качеством? То-то и оно, что не с чего.

И пусть не лис перед ним сейчас, а молодой волк, настоящий волк, и даже шкуру менять на железную, за-туманную, умеет, только не любит почему-то про то говорить – а все одно, на пользу и ум, и хитрость ему сойдут. Ну и да, от шамана вторую шкуру прятать тоже пустое. А не хочет говорить – ну и не надо. Сам и так вижу, подумал Кайлеви.

Поговорили еще немного – о том, как погоду на завтра в здешних краях по цвету неба узнавать, да о рыбе, что в реках ловится, да о прочих делах простых – да и пошел восвояси Имбар.

А Кайлеви, задумчиво послушав сорочий треск на березе близ дома, с кряхтением поднялся да пошел в дом – доставать из сундука бубен, старший над всеми его бубнами.

Ох, не часто он с ним куда-то ходил… но тут дело серьезное. Без него – никак.

«День идти, пока солнце светит, ночь идти, коли ночь светлая – и к утру выйти»

Так сказал старый шаман.

Поутру и вышли – Амир заявился к дому Кайлеви рано, едва только начала пряха-заря раскидывать по всему небу кружево золоченых облаков да алую шаль зари. Что и сказать – видно было, что тревожен молодой вождь.

– Держи, дед, – отдал сверток. – Скажи только – а для чего?