Дорога за горизонт. За золотым крылом - Эйрик Годвирдсон

его видеть ходящим по дорогам – посох в руках, серая лейне с зеленой вышивкой, ботинки потертые, капюшон на голове, пальцы в перстнях, все, как и при жизни было. Только вот прикоснуться к нему нельзя – словно из тумана соткан. Показывает заплутавшим дорогу да от опасности в долгом пути хранит. Пожаловали Сокрытые силой равных им за добровольную жертву. Одно можно совершенно определенно сказать о ставшем Хозяином Дорог – он был жрецом именно из нашего Братства. Это точно.

Амир озадаченно качает головой. Эк все тут странно.

– У нашего народа великие герои пируют наравне с богами после окончания земного пути – но чтобы стать равным богам – вот такого я не слышал!

– Ну так в каждой земле боги по-своему жалуют своих детей, – пожимает плечами Тирн. – Расскажи о таком людям за морем – как-то они посмотрят? Серебряные эльфы – что они скажут, привыкшие мыслить только о гармонии звучания мира и понимающие жречество только в постижении тайн устроения Вселенной? А ты, хоть и воспитан среди них, отнесся совсем по-другому. Я, всадник, имел удовольствие беседовать с самыми разными существами. С людьми и элфрэ из самых разных краев. Всегда радовался, когда видел под пленкой откровенного ужаса и понимание – наверное, это действительно необходимо, если ваши боги положили вам такие законы.

– Откровенного ужаса? – усмехнулся Амир.

– Ну хорошо, в твоем случае скорее – недоумения и непонимания. Экий ты придирчивый, а!

– Меня не столько ужаснуло, сколько и правда скорее удивило… Что покупается ценой крови?

– Жизнь, что же еще. Чья-то жизнь. Спасение для кого-то. Часто – для очень большого числа живущих. Жизнь за жизни. Как в истории того, кто стал Хозяином Дорог, – пожал плечами Тирн. – На поле боя, между прочим, все ровно то же самое происходит, разве нет?

– Да, тут ты прав, – кивнул Амир. – Невелика разница, в самом деле. Слушай, так почему все-таки тогда такая пропасть между поклонением Зору и остальным богам?

– Тебе это только кажется, – улыбнулся Тирн. – просто это не тот бог, которого принято спрашивать ежесекундно. Охотник – бог тяжелых времен, трудной годины, когда миру и спокойствию достается все меньше времени. А прошедшие перед этим лет триста вообще жизнь была беспримерно спокойной, вот и не было, скажем так, слишком востребованы знания нашего Братства. Сейчас же, сам видишь, все иначе.

– Вижу, – кивнул Амир. – Не могу отделаться от мысли, что из меня куют оружие, как кузнец кует меч по руке воина…

– Опять же – чем ты недоволен, всадник? Мы все приходим в этот мир, чтобы сотворить из себя некое подобие инструмента проведения в мир воли создавших нас, разве нет? Форма будет зависеть от пути, начертанного при твоем рождении. Чем форма кисти художника почетнее формы меча, если уж на то пошло? Или мне кажется, или у тебя все еще в голове полно той… хм-м-м… того, чему тебя учили в детстве твои учителя в Эльфизе.

– Мой учитель был воин, – возразил Амир.

– Но искренне сожалел о том, что ему приходится идти именно этим путем, как я понял?

– Наверное… я не знаю. Он сожалел только о том, что за мир приходится воевать.

– Не в наших силах это изменить, – Тирн разводит руками. – Что за право сохранить созданное приходится сражаться, это еще боги нашего мира поняли. Если нет иного выхода, что же остается нам?

– Но почему все именно так?

– Потому что всегда есть сила, которая будет стремиться вернуть созданное в Ничто.

Амир вздрогнул.

– Этой силе иногда дают разные имена. Но от этого она не меняется. Мне кажется, именно это в твоих снах и являлось.

– И выглядело столь неприглядно, что… Что поименовать силу эту иначе, как демоном, не выйдет. Все, что мы можем вообразить – жестокие пылающие огнем глаза, клыки, рога, когти… Чтобы устрашать, или, может, чтобы сбивать с толку. Чтобы запутать – или чтобы запугать, тут уж я не знаю.

– Так ты все-таки с самого начала знал? – Юэнн подозрительно прищуривается.

– Знал – не это не совсем так, Юэнн. Я весь полон какими-то невнятными снами и предчувствиями, как кедровая шишка семенами! Но «знать» – это не самое подходящее слово. Знать – это значит понимать, что видишь. А я не понимаю. Не понимал долгое время. Сейчас вот прошу помочь разобраться.

– Мы и пытаемся это сделать, – отвечает Юэнн, качая головой. – Мне кажется, твоя история со снами далеко не закончена. Проси Сокрытого дать тебе ответ – я думаю, он не откажет.

И Амир просил, оставшись поздним вечером с тремя жрецами в круге камней. Ставил на серый камень, покрытый сложной вязью, чашу с брусничным вином, и думал, что раньше как-то никогда не ходил к богам за помощью вот так, и никогда толком не вникал в суть праздничных ритуалов, когда, скажем, в том же Эллерале праздновали Макушку Лета и Середину Зимы. Боги Стихий были для него малознакомым набором имен и лиц на мозаиках, фресках и витражах, а боги Севера – скорее очень далекой родней, о которой он, конечно, знал, но совершенно не ожидал чьего присутствия в своей жизни. Как еще могло быть, когда твоя собственная мать – из их числа, пусть и Младшая?

«Раз ты пожаловал меня своей силой, Охотник, то пожалуй же и знанием, для чего она нужна», – других слов всадник не нашел, и повторял их раз за разом про себя, пока жрецы вершили свои положенные ритуалы.

На следующий день на камне—алтаре нашел он только тонкую алую пленочку на дне чаши – вино за одну ночь высохло без остатка, точно простояло не меньше полудюжины дней под палящим солнцем. А сейчас близко не стояло таких погод, не смотря на то, что лето только-только начало отгорать и леса едва тронуло золотистым прикосновением осени.

Подношение, сказали ему, принято, и просьба услышана.

Ответ был на вторую ночь.

Сон. Снова сон, но совсем не такой, как раньше.

Словно кто-то рассказывал Амиру о том, как устроен этот мир. Наутро он помнил только это…

…Когда ему хотелось посмотреть на мир и живущих в нем полным зрением, он, тот, кого звали среди этих самых живущих Зором Ночным Охотником, видел сияющее многоцветное кружево, что сплетали судьбы и силы всего, чему дан разум и жизнь. Узор вечно менялся и был в движении, выплетая и распуская узоры ежесекундно. Это было прекрасно. Даже прекраснее, чем растущие на поверхности воды тончайшие иглы ледяных ветвей в позднеосенний студеный вечер, когда уже закатилось солнце, когда Ворота Зимы готовы распахнуться. И прекраснее, чем бусины рябины и алой крови на снегу и угольный на белом – мазок тетеревиного пера рядом. Прекраснее, чем бурное цветение леса по весне в теплых краях Гаэли – потому что включало в себя все это.

Многоцветные нити жизней и судеб могут сложить самую потрясающую картину. Но с недавних пор в этой вуали то тут, то там оказывались уродливые черные прорехи, будто кто-то поднес к тончайшему шелку горящую лучину. Зор знал, кто мог прожечь полотно. В общем-то, это знали так или иначе все духи и многие из живущих. Зор чувствовал все растущее раздражение – какое испытал бы охотник, обнаружь он на месте своих излюбленных угодий вырубку.

«Ну уж нет. Так не пойдет»

Вот покровитель ловчих внимательно вгляделся в колышущееся сплетение.

Нужна крепкая нить, думал он, такая, которую не спалить ничьей прихотью. Такая же крепкая, как у тех, кто идет за Сокрытыми. Он искал. Он нашел. Нашел того, кто и без его вмешательства должен был слишком часто слышать, что ждет его непростая и полная свершений судьба.

Зор тогда же и решил – его задумка ничего не нарушает, в таком случае. Осталось ему лишь дождаться подходящего момента… и тогда игра не закончится. Игра, что должна быть бесконечна. Там, в материальной и зримой части Атвана ее зовут – жизнь. Здесь говорят – Сотворение. Сколько бы