С этой вершины видно мой дом - Eaterina

- Нет, сначала мы дождёмся возвращения патриарха Наргида. Несколько дней назад он прислал мне голубя с известием, что все мятежники выявлены и отправлены по домам, а сам он возвращается в столицу. Это около двух недель пути. Затем решим вопрос с восстановлением севера – это ещё около месяца, а вот после проведём коронацию и представление наследника империи.

Секретарь впился взглядом в Дантора Берийского, но тот уже вновь занялся бумагами, никак не реагируя на молчаливый вопрос. Впрочем, всё и без того было понятно. Править может только коронованный император либо императорский совет. Совет успел наворотить от души, императрице сейчас не до проблем государства. Значит, нужен настоящий император, а не его подобие. Также было понятно, почему нужен патриарх Наргид – патриарх Тсинар уже лишился своего поста и права влиять на дела храма, к тому же он ни за что не стал бы короновать своего врага.

- Значит, начнём подготовку через две недели, - спокойно проговорил господин Гилрам. – Как раз за месяц управимся. А если объединить коронацию и представление наследника, то ещё и сэкономим.

- Хорошо, - подняв глаза от так и не подписанных бумаг, улыбнулся Дантор. – Составляйте указ, приносите – я подпишу.

* * *

Тевера после родов приходила в себя тяжело. Ей всё казалось, что она опять то ли куда-то летит, то ли бредёт. Открывала глаза – и видела с детства знакомые стены, обтянутые бежевым с искрами шёлком. «Я дома», - мелькало в голове, и глаза тут же снова закрывались.

Мэтр Умран был всё время около кровати своей пациентки. Он до крика спорил со старшей фрейлиной и имперским лекарем, заставляя будить императрицу, чтобы она покормила сына. Памятуя об отношении к магии в Манзокее, он не мог использовать свой самый мощный аргумент, и каждые три часа приходилось выдерживать новую битву.

Когда на пятый день Тевера всё ещё не встала с кровати и то и дело проваливалась в беспокойную дремоту, мэтр Умран приказал поставить в покоях императрицы колыбель с сыном.

- Это недопустимо! – топала ногами дама Микара, забыв об этикете и достойном поведении. – Это же не простолюдинка, а императрица! Просто позор, если она сама станет кормить дитя и ходить за ним. А потом кормилица всем разнесёт о подобном непотребстве.

- Недопустимо, чтобы молодая и сильная женщина пять дней на ноги встать не могла, - жёстко отвечал лекарь-бериец. – А всё остальное – людские предрассудки. Природе виднее, кому что должно делать. Так что отпустите несчастную женщину – пусть своего ребёнка выкармливает, а мне не мешайте ставить на ноги её величество.

- Но её величеству нужен отдых, - уже не так яростно возражала фрейлина.

- Её величеству нужна причина, чтобы подняться на ноги. Плач ребёнка – тот сигнал, который ни одна мать не сумеет пропустить. Поймите, леди, её величеству пришлось многое перенести, но теперь она дома, там, где считает себя в безопасности, потому и разболелась так сильно. Императрица сейчас нужна своему сыну и народу, поэтому не может позволить себе бесцельно валяться в кровати. И если снадобья мои и моего коллеги не помогают, то я пойду на крайние меры.

Конечно, императрица никаких споров не слышала, плывя на тревожных волнах своего сна. Гораздо позже ей обо всём рассказал сам мэтр Умран, посмеиваясь и то и дело возмущённо фыркая. Пока же молодая мать продолжала бороться со своими кошмарами.

В первую ночь после спора лекаря с дамой Микарой Тевера не поняла, что её разбудило. Она долго лежала, прислушиваясь, пока не уловила монотонный шёпот кормилицы: презрев приказ мэтра Умрана, она поторопилась успокоить и накормить принца при первом его плаче.

- Дай мне сына, - негромко приказала императрица, и женщина, тихо охнув, поторопилась исполнить приказ.

- Ваше величество, его сначала переодеть и помыть надо, - смущаясь пробормотала она. – Запачкаетесь.

Тевера криво усмехнулась, радуясь, что в темноте не видно выражения её лица. Она так устала быть для всех правильной и хорошей, что её уже ничего не пугало.

- Значит, помою и переодену, а ты покажешь мне, как что делать.

Молодая мать провозилась долго, и голодный принц даже начал хныкать. Но Тевера с каким-то ожесточённым удовольствием возилась с малышом, хотя у неё кружилась голова и сердце разрывалось от его плача.

«Я никудышная императрица и никудышная пока что мать, - думала она. – Валяюсь бревном, позволяя чужим людям растить моего сына. Конечно, так было принято веками, но я ещё помню, как не хватало мне моих родителей в детстве. Я исправлюсь и всему научусь».

На другую ночь история повторилась. И ещё раз, и после тоже. Отличие было только в том, что кормилица уже прижимала к груди своего собственного сына, робко давая советы. Днём императрица через силу вставала, приводила себя в порядок и даже что-то завтракала. Правда, сил её пока хватало ненадолго, но к колыбели сына она никому не позволяла приближаться. Мэтр Умран довольно улыбался, а старшая фрейлина прятала брезгливую гримаску за учтивыми поклонами.

А на пятую ночь Тевера проснулась ещё до того, как Гортен заплакал, улыбнулась и взяла его на руки. Она жива и на свободе, дела в империи идут на лад, теперь вот наследник родился. Жизнь только начинается, и надо жить, а не изображать из себя томную леди.

На секунду кольнул страх: а вдруг, пока ей тут плохо, Дантор уже завёл себе фаворитку? Ведь отца, императора Таубера, присутствие матери рядом никогда не смущало. Но Тевера одёрнула себя: Дантор изо всех сил старается решить проблему северного мятежа, вернуть должный статус магам, да ещё каждый вечер качает сына на руках. Как ей вообще хватает ума подозревать его в подобном?

Тем более, кроме уже перечисленного, есть множество вопросов – от решения, что же делать с патриархом Тсинаром, до организации всеимперского празднования дня рождения наследника. Мужу уж точно не до этих праздников. Значит, достаточно сидеть затворницей, пора брать себя в руки и начинать выполнять обязанности императрицы.

Молодая мать с нежностью посмотрела на уснувшего сына. Ни к кому она не испытывала таких чувств, как к этому маленькому, во всём от неё зависящему человечку. Так не хотелось отпускать его, уходить куда-то и оставлять его на чужих людей! Только сейчас в душе Теверы стала проходить обида на отца и мать, которые никогда не могли уделить ей