Дорога за горизонт. За золотым крылом - Эйрик Годвирдсон

Онгшальду! Сноровисто убрал остатки обгоревшей одежды и, стараясь не касаться обожженного бока, перенес его на широкую лавку у стены; та как раз была застелена льняным покрывалом, ибо часто служила ложем для припозднившихся или перебравших хмельного гостей.

«Значит, он только успел замахнуться, судя по всему. Айенга, ну как ты могла, а! Как посмела… Эх, добро еще, дом не спалили!» – в голове хаотично плясали обрывки мыслей, а ноги уже несли Вильманга бегом к дому лекарки. Но лекарка по имени Халла встретилась ему сама – на полпути. А еще с ней шла здешняя шаманка, Сигрюн – женщина в годах, но еще не настолько, чтобы называть ее старухой: грузная, медленная, спокойная, как волна приливная.

«Мне бы ее величавого спокойствия!»

– Мы уже знаем, – скрипуче оборвала начавшего что-то говорить молодого воина Сигрюн.

– Хранительница Рун нас и отправила, – тихо добавила Халла.

– Тогда скорее, – взмолился Вильманг. – Наиуважаемейшая Сигрюн, да если надо, я на руках тебя донесу! Только идем быстрее!

– Не суетись! – прикрикнула шаманка. – Сама дойду, не развалина еще!

Женщины ускорили шаг.

У дома Вильманга уже толпилось полно народу – те, кто безуспешно пытался остановить Ингольва еще в пиршественной зале. Олло рассеяно крутил в руках плащ Ингольва, бормоча:

– Вот ровно змей из выползины вывернулся… рванул фибулу и был таков – плащ в руках оставил!

Обе женщины ловко ввинтились в толпу и юркими ящерицами скользнули в дом, а вот Вильманг завяз. Его начали трепать, ровно краюху, упавшую к рыбам в заводь – все что-то спрашивали, что-то хотели выяснить, поделиться измышлением или негодованием. Вильманг понял, что и без того не сильно ясная голова его сейчас снова поплывет.

– Олло, ты! – в дверях возникла Халла, цепко выхватывая названного из толпы за рукав. – Останешься, «принеси-подай-подержи» будешь.

Тот покорно кивнул и вслед за лекаркой вошел в дом.

– Может, лучше я? – крикнул вслед Вильманг.

– Нет, – откликнулась из глубины дома шаманка. – У тебя сейчас руки трястись будут. И вообще под ногами будешь вертеться хуже кота.

– Вообще-то это мой дом! – обиженно буркнул он.

– Пошли к Грамбольду, – бас Хакона перекрыл гомон товарищей. – Ответ держать будем.

– Мы – ответ? – тихо изумился кто-то, кажется, Бран.

– Мы, – подтвердил Хакон. – Это же мы Ингольва не удержали.

– Его удержишь, как же! В нем как взыграет что, так и скалу прошибет в ярости и не заметит, будто ты не знаешь, – возразил Хельги. Все собравшиеся знали друг друга с ранней юности, оттого и чувствовали ответственность за произошедшее общую. – Вильманг вон только чего…

– Чего опять – Вильманг? Я вмешался, как видишь! – означенный Вильманг выразительно потер опухшую челюсть. – Так этот бешеный меня головой об косяк еще приложил, на пороге моего же дома!

– Ну так идем! Шевелите поршнями26, ну! – Хакон сдвинул брови.

– Иде-о-о-ом… – вздохом отозвались прочие и потянулись к общему дому, к опустевшей наполовину пиршественной зале. Там было тихо и необъяснимо тревожно.

Грамбольд был мрачен, как и прочие старейшины, собравшиеся тут же. Они негромко переговаривались, и Грамбольд хмурился все сильнее. Вошедшие растеклись по зале почти бесшумно. Вильманг сел куда ни попадя, обхватил голову руками и всерьез задумался – а не надраться ли ему до синих попрыгушек? Ухватил ближайший кубок, почти полный, и залпом осушил его. Хвойное пиво слегка пригасило растущее внутри напряжение – но только слегка.

– Вильманг! – Окликнул его, наконец, Грамбольд. – Ты говорил, что в ответе за Айенгу!

– Да, – глухо отозвался он. – Я виноват так же, как и она… и как мой побратим.

– За брата мы все в ответе, – Хакон вновь воспользовался преимуществом своего густого баса.

Кто-то из старейшин шикнул – мол, спросят, скажете.

– Айенга же Хранительница, а это, конечно, делает ее очень важной и уважаемой для всех нас… – взял слово Айсвар.

– Но не ставит вне закона! – пристукнул ладонью по столу Грамбольд, подытоживая. – Нужен тинг.

– Нужен, – кисло согласился Вильманг. За ним вслед согласно закивали боевые товарищи.

– Да только какой тинг, если один ответчик топчется на пороге Фабгарда, а второй – в кустах сгинул? – подал голос другой старик, Хальвдан. – Ждать надо.

«Как же быстро ползут вести по чужим языкам!» – отстраненно подумал Вильманг.

– Такие вопросы нужно решать немедленно, – возразил кто-то. Вильманг не смотрел, кто и что именно говорит – не до того было. Голова звенела пустым котлом – то ли от удара, то ли от понимания собственного бессилия.

Поднялась было перепалка, но так же быстро сгинула, стоило только Грамбольду снова стукнуть кулаком по краю дубовой столешницы.

– Можете хоть до третьих петухов решать, – из самого темного угла поднялся молчавший доселе старик. Вильманг вскинул голову – он только сейчас узнал скрывавшегося в тени отца Ингольва.

Некогда высокий и могучий, но уже изрядно подточенный годами, Моур Эйнарсон в позапрошлую зиму похоронил жену, и с той поры стал нелюдим и молчалив. На тинги и собрания являлся исправно, но вмешивался крайне редко. Ему уже шел восьмой десяток, и единственной нитью, что держала его еще по эту сторону Грани, был давно уже взрослый сын. Старик пожевал темными сухими губами, разлепил их и продолжил:

– А у меня времени нет. Я сейчас возьму коня – не обессудь, Грамбольд, из общих и самого крепкого. Верну, как только оборочусь.

– Куда ты собрался ехать?

– К Трорргам. Привезу Бьярку, она лучшая целительница, вы это все знаете.

– Бьярка? Она не пое… – начал было кто-то, но, видать, получил весомый тычок под ребра и живо замолк.

Старый Моур решительно пересек зал, у самых дверей обернулся и бросил:

– Если мой сын умрет – всех прокляну, – эти слова упали гранитной глыбой.

– Моур! – возвысил голос Грамбольд. – Ты за кого нас держишь?

Старик только криво усмехнулся.

– Не надо меня одергивать, Грамбольд. Мы с тобой слишком хорошо друг друга знаем. Я сказал. —

И с этим вышел на улицу, в вечереющую тишину.

– Ехать ночью? Да он безумец, – снова зашептались собравшиеся, голоса некоторых то и дело возвышались над общим приглушенным гулом. – К тому же грозить проклятьями, это же неслыханно…

Старейшины молчали. Грамбольд тоже долго молчал, а потом тихо напомнил:

– Забыли, что ли? У Моура был еще один сын – когда тот еще был молод. Паренек не пережил свою тринадцатую зиму – провалился под лед, заболел после этого и умер. Второй сын, вот этот скверно воспитанный юнец, о котором мы спорим, у них с Нанной родился только через дюжину с лишним лет. Я думаю, его понять не мудрено в этом случае. Сын-то последний и единственный теперь.

Вильманг слушал все это с глухой безнадежностью, все растущей внутри. Наконец он сказал:

– Когда Ингольв будет способен держать ответ сам за себя, я найду Айенгу и… И пусть они извинятся перед друг другом! Да, они оба нарушили закон, но надо попробовать решить все миром!

– Хорошее решение, – кивнул Грамбольд. – Пусть принесут извинения. А нет – поднявший оружие будет изгнан. Таков закон. Ингольв более провинился, тем более что Айенга, как ни крути, женщина. Пусть она покуда и дух в волчьем обличье, не важно. Если мои воины будут кидаться на вздорных баб с мечом и бить морды своим соратникам на пиру – настанет полный хаос. Но это мы и правда решим после. А сейчас – все свободны.

Народ, ворча, медленно потянулся по домам. Всем было откровенно не по себе.

– Да оберегут духи Севера твой путь, Моур Эйнарсон, – тихо, так, что слышал только стоящий подле Айсвар, проронил Грамбольд, когда все разошлись.

Вильманг тоже побрел домой. Зашел, плюхнулся за стол, положил голову на сцепленные руки. Злился от пуще всего на себя – просто потому, что два его самых близких товарища – Айенга и Ингольв – вцепились друг другу в глотки не на жизнь, а насмерть, и он не смог ничего сделать. Он чувствовал себя меж двух огней и не знал, куда метнуться. И так не ладно, и этак! Оставалось надеяться, что дело решится миром. Да что