Дорога за горизонт. За золотым крылом - Эйрик Годвирдсон

старик на мохноногой коренастой лошади успешно съездит к Трорргам и таки уговорит вредную старую ведьму Бьярку, действительно одну из лучших врачевательниц на Севере. И все равно, боги, как же паршиво вышло! Вильманг наконец перестал сдерживаться и глухо зарычал, а потом и от избытка чувств побился головой о столешницу.

– Не стучи, Сигрюн поет, ты ее с ритма собьешь, – шикнула на него Халла. Обе женщины были еще здесь, а вот Олло они давно отпустили уже.

Вильманг только вздохнул, даже не став напоминать, чей это дом. Халла сунула ему под нос кружку с чем-то травяным и здоровенную миску нечищеных кедровых орехов.

– Это выпей, чтобы голова ушибленная не болела, да повернись-ка, помажу чем…

Вильманг послушно развернулся, вытерпел покорно намазывание пахучей мазью своей многострадальной челюсти, под пристальным взглядом Халлы выцедил отвар. И получил дальнейший наказ:

– Орехи сиди от скорлупы чисти. Масло выжимать будем, травы настаивать и мази смешивать. У меня его не так уж и много было, а понадобится еще.

Вильманг достал короткий хозяйственный нож – щепить скорлупки; цапнул еще одну миску и принялся за порученное дело. Все равно уснуть сегодня ему не светило. В противоположном углу комнаты слышалось тихое пение пожилой шаманки и тяжелое, но ровное дыхание раненого друга. Ведуньи наверняка чем-то напоили его, чтобы спокойно спал, а не метался, сходя с ума от боли.

Ночь прошла кое-как – Вильманг, дочистив орехи, сколько-то просидел без движения, все же засыпал через раз, роняя голову на стол, просыпался, бездумно таращился перед собой – а потом был препровожден на собственную лежанку – без слов, но настойчиво.

Утром он проснулся с первыми звуками за окном – когда в сероватой предрассветной мгле у дома раздался стук копыт и два немолодых голоса. В дверь для приличия коротко стукнули и, не дожидаясь ответа, отворили ее. На пороге воздвиглась неописуемо старая женщина – сухощавая, узколицая, словно из мореного дуба резаная. Она была невелика ростом, но держалась величаво, осанку имела строгую и вообще, при всем ее возрасте, явно давно перевалившем отметку в сотню зим, вовсе не выглядела дряхлой. Глаза сверкали из-под косматых бровей ясно и цепко, как у хищной птицы. Голову ее покрывала только шапка с куньим мехом, снежно-седые волосы были утянуты в тугую косу. Это и была Бьярка Медведица, целительница из клана Трорргов. Одежда старой Медведицы оказалась увешана множеством амулетов, ленточек, шнурков с подвесами и каменных бус, и испещрена сложными вышивками. Вильманг невольно вспомнил вышитую шапку того незнакомца, что подарил ему флейту много лет назад, на Посвящении. Старуха наметила скупую улыбку самыми уголками тонких губ, так же едва заметно кивнула и прошла сразу к Халле и Сигрюн, что бдели над раненым.

За спиной у старухи показался отец Ингольва, держа в руках объемистую сумку Медведицы.

Женщины тут же заговорили, быстро и неразборчиво, а отдельные слова, что долетали до слуха Вильманга, представляли собой названия трав и лекарств, так что он ничего не понял.

Ведуньи забрали сумку Медведицы и выставили обоих мужчин, молодого и старого, велев обоим ложиться спать и не мешаться под руками.

«Или садись еще орехи чисти, у Халлы еще полмешка их есть» – фыркнула Бьярка на вялые возражения Вильманга. Отец Ингольва же беспрекословно послушался. Казалось, за минувшую ночь он постарел еще сильнее. Кивнул сухо другу своего сына – мол, пойдем до моего дома, мальчик, не топтаться же во дворе. Вильманг, вздохнув, послушался.

Следующие несколько дней Вильманг помнил плохо. Он то носился на подхвате у Бьярки и двух целительниц, взиравших на вредную старуху, как на богиню, то тайком присматривал за Моуром – сильно боялся, что происшествие добьет сурового старца, то пытался между делом вызнать, куда же все-таки делась Айенга. Волчица упорно пряталась, и Вильмангу скоро надоело разрываться на несколько частей, он махнул рукой на Хранительницу и решил, что отыщет ее потом.

В редкие моменты передышки Вильманг торчал у Хакона, жалуясь тому, что в его доме хозяйничают три суровые ведьмы, у которых он сам ходит, как дрессированная мышь, по струночке. Тот только сочувственно вздыхал и подливал меду в кружку. «Ведьмы, конечно, самые настоящие», говорил он, «Зато в нашем привычном отряде не появится пустого места в строю» Вильманг мрачнел и отмалчивался. Думать о том, как он будет потом уговаривать вспыльчивого друга извиниться перед волчицей, не хотелось – а без этого таки отряд уменьшится на одного.

Да, однозначно, Ингольв быстро шел на поправку стараниями трех ведуний, и через несколько дней они перестали подмешивать в питье ему сонные травы, а Вильманг перестал бояться показываться дома. Но все равно друг был неразговорчив, хмур и, как казалось Вильмангу, затаил на него изрядную досаду.

Время шло себе своим чередом – и раненый потихоньку, да поправлялся.

Короткое северное лето быстро отгорело – осень в этот раз была ранней. Рано пришли и заморозки. Бьярка уехала только тогда, когда Ингольва после стычки с Айенгой от Ингольва до нее стали отличать только яркие пока что, извилистые шрамы, расписавшие всю правую сторону тела жутковатым узором. Медведица долго толковала с Ингольвом перед своим отъездом, хмурилась, спорила, сердилась… потом махнула рукой, жестом Старой Матери погладила по щеке – для этого старухе пришлось привстать на цыпочки – и сунула что-то в ладонь. Потом села в повозку, что приготовил уже давно один из снерргов – и двинулась домой.

– Отец, она вернула тот камень, что ты ей дал в оплату, – рассеяно сказал молодой воин подошедшему старику, отдавая тому что-то, врученное шаманкой. – Сказала – не гоже за такое большое дело еще и плату сдирать, и что свое она взяла, пока шаманила для нас…

Густо-синий самоцвет играл попавшим в его глубину лучом света на ладони старика. Большая редкость, привезенная Моуром еще в юности издалека, дорогой благородный камень. Ни отец, ни сын не поняли, что имела в виду Медведица Бьярка, возвращая сапфир, но почему-то от ее слов становилось и тревожно, и светло на душе одновременно.

Пали первые заморозки, хрустели под ногами золотистые листья, подернутые инеем, и дорога текла прочь из поселения. Ингольв отказался приносить извинения волчице-Хранительнице, плюнул на порог общего зала и в тот же день ушел, ни с кем не прощаясь. «Если здесь эта блохастая доха важнее моей чести, и я в собственном доме должен извиняться за оскорбление, нанесенное мне же – я уйду. Сам!» Казалось, его слова долго еще звенели под сводом, не спеша осесть и перестать терзать всех, слышавших их.

Напрасно Вильманг объездил верхом все тропы, что вели от поселения – он так и не понял, в какую сторону ушел его, теперь, кажется, уже бывший друг, и не смог догнать того, чтобы хотя бы попрощаться нормально.

Дорога для Ингольва теперь была только вперед, и нескоро Север снова сможет узреть своего непокорного отпрыска. Много пройти и испытать придется лучшему воину клана Снерргов, а теперь изгнаннику Ингольву Моурсону. Но это все будет потом. А сперва он завернет в селение Трорргов, поможет Бьярке Медведице чем-нибудь. Да хоть со сбором оранжевой кислой ягоды с корявых колючих деревцев, той самой, из чьей кожуры выжимала старая Медведица темно-оранжевое масло, запах которого ему будет еще долго мерещиться в любом лекарственном зелье… просто потому, что он чувствовал себя в неоплатном долгу, что бы не говорила про это шаманка-целительница.

– Про то, что отец тогда к Бьярке заезжал – ты откуда узнал, если вы так и не прощались? – Амир почему-то решил спросить именно это.

– Я потом до нее доехал же. Но Ингольва все равно не застал – он уже ушел, а куда – то и сама Бьярка не знала. Надеюсь, Старая Медведица до сих пор скрипит потихоньку. Не знаю я, как бы жил, если бы она тогда… или отказалась, или не сумела его вытащить.

– Ну, все же повернулось потом скорее хорошо. Эх, если бы не то проклятое землетрясение! Точнее – не проклятая древняя магия, – Амир по-прежнему говорил негромко и сидел задумчивый.