Дорога за горизонт. За золотым крылом - Эйрик Годвирдсон

Отправился он гнезда гадючьи зорить,

Отправился он долину железной метлой мести!

Эй, Доннан, ты слышишь меня?

Эй, Доннан, ярче солнца свети!

Финальную строчку же пропели – нет, самозабвенно проорали – не меньше дюжины раз:

Эй, Доннан, дай и мне место в твоем строю!

Когда закончили, про крайморского ученого больше и не вспомнили, а он сам не предпринял попыток составить компанию «горным». Наверное, ему все-таки объяснили, что навязываться командирам не стоит.

Пораздумав над словами Кинна, Амир вдруг понял, что про вечер перед боем лучше и сказать было нельзя. Да, было хорошо сидеть с компании друзей, пить пряное вино, понимать, что действительно любишь эту жизнь, эту землю, заменившую тебе дом – а для его друзей это и есть дом, с рождения, от плоти и крови родной! – и не хотеть это все это потерять именно потому, что любишь. Так сильно уже любишь, что для тоскливого, мелочного страха на самом деле места практически не остается.

«Это мой мир, и мы с ним – одно» И с этой мыслью словно расцвел на губах вкус летнего яблока.

Амир встряхнулся. Никто, кроме него самого, не подозревает, насколько много они поставили на кон в завтрашнем бою. Они все просто не хотят жить в постоянной грызне и попытках завоевать весь мир, поэтому, как выразился Оро, «придется один раз хорошенько подраться, чтобы потом не пришлось постоянно воевать». Оро прост, но даже те, за чьими спинами большие сражения и военные походы, а не простые драки, как у брамстонского ополченца – тех же Уаллэна, лорда клана Ардэйх, или рыцаря Вердэна – они сейчас полагают, что столкнутся с силами, что познаваемы, ощутимы и предсказуемы. Тождественны им самим – живущие из плоти и крови, и потому на поле боя будут они на равных, по плечу, по силам и умениям. «Сразиться за право выбирать путь»

И только всадник помнит горящие глаза, помнит странное, свистящее имя нездешней твари, и темный взгляд из-за костяной маски, глубокий низкий голос – и запах яблок в зимнем лесу.

Не стоит смущать никого теми невыразимыми штуками, что ему так упорно разъясняли жрецы в Крэссанн-на-Лиа, и что говорил напрямую ему чужой бог в маске смертного ужаса.

Амир чуть тряхнул головой и снова переключился на всеобщий шумный разговор. Вспомнил, что хотел спросить – и заговорил, лишь бы разогнать думы:

– Я сейчас, когда сюда шел, встретил пару ребят – ополченцы, наверное. Один, я видел, зачем-то срезал у себя одну косичку, вот тут, у виска, – юноша для верности подергал собственную светлую прядку. Гаэльцы понимающе заухмылялись.

– Второй то же самое наверняка уже сделал, и они ими обменяются, – подсказал кто-то.

– Это, всадник, обычай заключения побратимства перед боем. Очень старый, очень, – пояснил Уаллэ. – Эти косы, сам видишь, плетутся всегда из самых длинных прядей, и отрастать она будет долго.

Он поднял руку, вытащил из собственной копны черных волос, увязанных в тугой хвост, такую же самую косицу, показал, что действительно, длина у нее – едва ли не больше, чем у остальной гривы, и продолжил:

– Вот ребята обменяются срезанными косами. Ее, косу то есть, обычно крепят где-нибудь на кольчуге или копье потом. Скажут вместе, в один голос – Nipa úar th’fhuil—siu lim—sa for talmain in tan not digél. «Еще не остынет твоя кровь на земле, когда я отомщу за тебя» это значит. Это, всадник, обещание – если выживет один, то за падшего побратима возьмет он виру кровью с врагов. Старый обряд, очень.

– Какая у нас, однако, молодежь славная, – Кинн усмехается. – Еще помнят, надо же.

Амир понимающе кивнул, добавил, чуть подумав:

– А у нас над огнем клянутся и кровь смешивают.

– И это доброе дело, – одобрительно отозвался кто-то.

– Не то важно, как побратимы слова свои скрепляют, главное, что по-прежнему в том души и сердца живущих чувствуют нужду – слово свое пред богами засвидетельствовать, друга беречь, себя не жалея, – закончил Вердэн, и все дружно подняли кружки за силу клятв побратимства, святость крепкой дружбы и нерушимость слов чести.

– А я… в общем, Амир, я не знаю, кто из нас вернется, но запомни, всадник, что полностью меня зовут Одранн, – усмехнулся вдруг Оро. – Я, разумеется, не собираюсь к Охотнику, но просто – знай. Твои-то имена я знаю, и нехорошо, что ты меня только по короткому прозвищу помнишь. Вместо клятвы – не вышел я по рождению, чтоб предлагать побрататься знатному воину вроде тебя.

– Вернемся – я тебе это припомню, – усмехнулся Амир. – А пока… я тебя запомню, Одранн – так у вас говорят, да?

– Да, – с улыбкой подтвердил Уаллэ. – Ты быстро схватываешь, всадник.

– Учителя на вашей земле больно хорошие – а пуще того сама жизнь учит, – Амиру была приятна похвала старшего товарища, и он отсалютовал ему поднятой чашей.

Сидели еще недолго. Как-то в один момент кончилось вино, увяли разговоры… допета была последняя песня, на старогаэльском, дожеван ломоть хлеба, поджаренный над углями, и закончились беспокойные мысли, мечущиеся в голове – если не у всех, то у многих.

В сердцах расцвела тишина – сравнимая с затишьем в самой глубине растущего урагана.

Все разошлись по шатрам.

Подъем был назначен с первыми лучами.

В наступившем безмолвии только слышно было, как по-прежнему камлает под холодным зимним небом шаман-тайале.

Под гулкий напев бубна сон накрыл лагерь.

Амиру показалось, что он не уснул, а точно шагнул в какую-то темноту за пределами мира вокруг.

Там было темно, очень темно – настолько, что казалось – вокруг пустота. Но вскоре он различил впереди вереницу бледных огоньков – слабых, как искры от гаснущего костра, и бесцветно-бледных, как отгорающие предрассветные звезды на небе.

Повинуясь какому-то странному порыву, он двинулся ближе – рассмотреть эти огоньки. Сделав всего пару шагов, увидел – сквозь плотнейшую темень вырисовываются ветки и стволы, молчаливый и густой лес выступает из тьмы, как из небытия. А искорки – это всего лишь гнилушки да тонконогие бледные грибы, выстроившиеся «ведьминой дорожкой» – вдоль вполне себе обычной сероватой тропки. Зыбкой, плохо различимой – как прядь тумана – но все-таки вполне внятной.

Неизвестно почему – он пошел вперед. С каждым шагом реальность становилась все плотнее – если у реальности сна может быть какая-то плотность.

Вскоре Амир мог отличить сон от яви только по тому, что во сне ничем не пахло. Лес обычно полон запахами, особенно такой – густой, темный, затянутый туманом, с седыми космами мха, светящимися грибами под ногами. Для звериного чутья, еще более обострившегося после Крэссанн-на-Лиа, здесь не было ничего – ни резкого густо-древесного духа обомшелой коры, ни пряной горечи опавшей листвы, ни грибной сырости, ни водяной прохлады вдыхаемого тумана… При этом ничем не пахнущие ветки цепляли за волосы, задеваемые носками ботинок грибы оставляли светящиеся слизистые пятна на обуви, туман лез за шиворот холодной пятерней, а кусты норовили вцепиться в край одежды.

То же самое происходило и со звуками – всадник не слышал даже собственных шагов, безмолвен был и лес – ни малейшего шороха или шелеста, только звук собственного дыхания. Думая только о том, что более странного места он еще не видел никогда – даже во сне – Амир вышел на какую-то поляну.

У края ее лежал серый валун, на который так удобно было бы присесть, но не на это Амир обратил внимание, нет – на возвышающийся посреди поляны, словно выстроенный из тончайшего льда большой купол в полтора человеческих роста высотой и раза в два шире в основании.

Под куполом кто-то был. Какой-то мужчина, крупный и сильный, но в очень плачевном состоянии. Незнакомец лежал в самом центре накрытого прозрачным сводом пространства, сжавшись, как от сильнейшей боли. Лица его не было видно – он закрывал голову руками, а лбом утыкался в подтянутые к груди колени. Одежда на несчастном была подрана – узкими длинными