Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес

настоящая концертантка, мечтая впечатлить своего наставника, дона Рамиро Салобренью. Сестры половину времени проводили рука об руку, а вторую половину – за спорами о том, чья очередь носить ленточку для волос или как вышло, что на очередной вечер они надели платья одного цвета. Тщеславие Баси, отчужденность Матильды и легкомыслие матери неизменно отдаляли их от Амиля, а Амиля от них. Ведь на самом деле его тяжелый характер был для матери всего лишь оправданием, чтобы скрыть, что родители больше любят хороших и добрых сыновей, а в этом он никогда не сможет соревноваться с Андре. При этом сам Амиль считал хорошим сыном именно себя, ведь это он постоянно заботился о благополучии родителей. Поэтому он и хотел управлять семейными делами: чтобы возвеличить их род еще больше. «Но состязаться с добрячками бесполезно», – подумал Амиль и снова цокнул языком.

– Только не говори, что не скучал по этому, – неожиданно обратилась к нему мать, растроганно возведя очи к потолку. – Только встретились, а уже хохочут.

– Еще как скучал, матушка, – съязвил он.

По мнению Амиля, общение Ирии с Андре не соответствовало здоровым отношениям между тетей и племянником. В этом было что-то неестественное. Ужимки, поцелуи в щеку, прикосновения и ласковые взгляды умиляли, когда те были детьми, но теперь сделались неуместны и утомительно слащавы. Как только они оказывались вместе, близость читалась в каждом их жесте, а любой посторонний чувствовал себя лишним, словно отношения с прочими для этих двоих отходили на второй план. Они целыми днями не отрывались друг от друга, постоянно шептались, делились всем, будто любовники, а не тетя с племянником. У остальной родни подобные публичные проявления привязанности не вызывали вопросов: они же росли вместе, как брат с сестрой. «Но и я вырос с ней, но между нами нет таких доверительных отношений: Ирия – наша тетка, а не сестра, а даже если бы и была ею, такие нежности все равно совершенно неуместны, – подумал он и добавил про себя: – И вдобавок несообразны». Однако вопреки близости между Ирией и Андре, вопреки чрезмерным проявлениям любви, Амиль никогда не видел, чтобы они выходили за рамки приличий. «Вот бы они согрешили друг с другом, а я их застал. Если старик услышит о таком, все в этом доме переменится: Андре прогонят, а Ирию лишат власти, – подумал он. – И я тогда буду не единственным несчастным в любви: я ошибся, поверив вдове-аферистке, но история Андре с Ирией гораздо хуже».

– Ты должен радоваться, что младший брат дома, а не ходить с кислой миной, хмуриться и бурчать по углам.

– Я рад, что он дома, матушка, – ответил он. – Я просто не в настроении для бурного веселья.

Кристина поморщилась и отмахнулась, не придавая шуму значения. Амиль молча поднялся и направился за шляпой и плащом. Дед Доситеу, такой же бесстрастный, как и всегда, смерил его привычным тяжелым взглядом и через пару мгновений повернулся к снохе.

– Нельзя веселиться по указке, Кристина: чувствам не прикажешь, а этого твоего сына радуют только собственные успехи, чужое счастье его раздражает.

Амиль в ярости вскинул взгляд на старика, стиснув шляпу-монтеру в руках. Тот, не меняясь в лице, опустошил чашку молока, поднялся, как всегда неторопливо, и встал перед внуком, глядя прямо в глаза.

– Нет, свекор, не надо, пожалуйста, – сказала Кристина. – Сегодня неподходящий день для ссор.

Амиль, сколько мог, не отводил взгляд, но в конце концов его гордость спасовала перед гранитным блеском в глазах Доситеу. Вынести это было невозможно. «И все-таки… как же я… как же я им восхищаюсь», – подумал он.

– Ладно, – сказал дед, когда Амиль опустил голову. – Подожди в сторонке, пока твоя тетка не закончит радоваться жизни.

Старик отправился прочь спокойным шагом; под его ногами поскрипывали доски паркета. Кивнув матери на прощание, Амиль вышел на крыльцо, где его окружил фускальо, густой туман галисийского утра, появлявшийся на рассвете и пронизывавший все своей влагой.

Ирия взволнованно заверещала, радуясь их шуточному противостоянию, когда почувствовала, что Андре наконец поймал ее за талию и прижал к стене.

– Попалась!

Они встретились глазами, сияющими от счастья. Смешки стихли, оставив только тяжелое дыхание, и, как и вчера, Ирия потерялась в черных глазах своего племянника. На какое-то мгновение она поддалась воспоминанию о том, как целовала эти губы накануне. Она сглотнула, сдерживая неизвестно откуда взявшийся порыв, но в пылающем взгляде Андре она прочла то же желание. Ее мгновенно охватил врожденный, первобытный страх, опутанный сомнениями.

– У тебя изо рта пахнет, – неожиданно сказала она Андре, должно быть, пытаясь вновь обрести привычную почву под ногами и убедить себя, что пережитый ею страх не имеет под собой никаких оснований. – На-ка, поешь.

Она тут же брызнула сливками ему в лицо и прыснула; змея, клубком свернувшаяся у нее в животе, обрела покой, а страх рассеялся, растворился эхом.

Андре отстранился от нее и принялся слизывать с пальцев попавшие ему на нос и уголки губ сливки. Ирия поцеловала его в лоб и, желая снова поддразнить, лизнула в щеку.

– Ну знаешь ли! – воскликнул Андре. – Тебе никакой веры нет.

Ирия злобно рассмеялась и повернулась к дверям.

– Ай, мой король, какой же ты доверчивый. Я уезжаю, но вернусь через три дня. Не уходи далеко, я собираюсь взять тебя в Монтефурадо.

Она оставила Андре, утиравшего сливки с довольного лица, и направилась к выходу из дома.

Спустившись на первый этаж, Ирия свистнула, и Капитан тут же примчался к хозяйке. Снаружи она встретилась со вторым племянником и, вскочив в седло, поскакала с ним в сторону рубьянского скотного двора. Надо было как можно скорее перегнать стадо подальше от реки Сигуэньо. «Если оставим коров там, сами заболеем из-за такого количества угля, который они пьют с водой», – подумала она.

Кутаясь в полушубки, они с Амилем покинули Ас-Айрас, миновали Пуэбла-де-Тривес и направились к мосту через реку Навеа. Оттуда они выдвинутся в сторону А-Руа, где их должна будет ждать Пятая, когда спустится с гор, из Барранко-Рубьо, где она живет в своем пальясо[7] с небольшим амбаром. Чтобы добраться до О-Барко и прибыть в Рубьяну, уйдет день пути.

На самом же деле Пятая появилась уже в полдень в Петине: она молча восседала в седле, а рядом бежал ее могучий черный кан де паллейро. Его звали Беробрео[8], и, по словам управляющей, однажды он спас ее от бурого медведя и спасет еще по меньшей мере дважды. Ирия поняла, что Пятая встала пораньше, чтобы не тратить зря время и встретить их по дороге.