Избранное - Сол Беллоу

Равельштейн обставил согласно своему вкусу и положению в обществе. Практически сразу из спальни донесся громкий хохот: они рассказывали друг другу свежие (непременно скабрезные) анекдоты. Атмосфера в духе «последних дней Сократа» Равельштейну не подходила. Не то время, чтобы строить из себя кого-то другого – даже Сократа. В последние дни человеку больше всего хочется быть самим собой. Равельштейн не мог тратить драгоценные часы на глупый театр.

Когда они успокоились и завели личную беседу, я отправился домой и подробно рассказал Розамунде о том, как прошел день. Она разговаривала по телефону с женщиной, которая набирала ее диссертацию. Через несколько недель Розамунде предстояло защищать докторскую. Она пять лет проучилась у Равельштейна, и если бы мне вдруг понадобилось узнать, чем Макиавелли был обязан Ливию, я мог просто спросить эту стройную красивую женщину с большими голубыми глазами. Впрочем, долги Макиавелли в ту пору меня не интересовали. Зато мне приносило огромную радость и утешение то, что я могу поговорить с этой чудесной женщиной о чем угодно – она с лету понимала любые мои слова.

– Хербст приехал? Наверное, им есть о чем поговорить.

– Не сомневаюсь, но сперва они рассказали друг другу пару неприличных анекдотов. Удивительная встреча, с какой стороны ни глянь. Хербст, в груди которого бьется чужое сердце, и умирающий Равельштейн. В каком-то смысле анекдоты тут даже уместнее, чем беседы о душе и бессмертии. Если хочешь узнать, что с тобой будет после смерти, надо купить билет.

– Умереть?

– А есть другой способ получить нужные сведения?

– Никки тебе сказал, что доктор Шлей снова кладет Равельштейна в больницу?

– Надо же, – удивился я. – Он только-только заново научился ходить. Я думал, уж годик он точно протянет.

– Правда?

– Конечно. Зато в больнице он лучше защищен от друзей и доброжелателей.

– В отличие от тебя он человек компанейский.

Дело было не только в компанейскости. Люди приходили к нему со своими проблемами и несчастьями, словно ожидали получить от умирающего мудреца некое божественное откровение.

Дверь в спальню Равельштейна была открыта, и я увидел Бэттла, его давнего приятеля. Посетитель стоял спиной к двери: длинная черная грива покоилась на могучих плечах, на ногах были модные ботинки по щиколотку. Лица я не видел, но его жена, судя по всему, плакала. Она согнулась в три погибели – что еще делать в такой позе, если не плакать? Я искренне уважал миссис Бэттл и очень любил ее мужа.

Бэттлы были поклонниками Равельштейна. Они никогда не ходили на его лекции и вряд ли прочли хоть одну книгу, но все его суждения принимали за истину в последней инстанции. Несколько лет назад Бэттл вышел на пенсию, и они с женой уехали жить за город, в висконсинские леса, где вели очень простой образ жизни – а-ля Торо. В городе они бывали наездами, и тогда Равельштейн ходил с ними ужинать в наш сербо-французский клуб.

Я сделал интересное открытие: когда выставляешь людей в комическом свете, сразу начинаешь относиться к ним хорошо. Стоит назвать кого-нибудь омерзительной пучеглазой человекощукой, как отношения у вас налаживаются – отчасти потому, что ты сознаешь, как жестоко и по-садистски разделался с его человеческими качествами.

После ухода Бэттлов я заметил, что Равельштейну не терпится мне что-то рассказать. Наконец он не выдержал:

– Знаешь, зачем они приходили? Посоветоваться.

– Насчет чего?

– Насчет самоубийства. Они хотят покончить с собой. Конечно, сперва извинились, что беспокоят меня в такое время…

– Да неужели?

– Не будь к ним слишком строг, Чик. Старики часто помышляют о самоубийстве, обычное дело. Мне кажется, они настроены серьезно.

– Ага, они-то наверняка так думают.

– Поскольку я и сам умираю, то мысль о самоубийстве, разумеется, тоже приходила мне в голову. Странно, что люди несут мне свои проблемы – время действительно неподходящее. И вечно твердят «предположим», «чисто гипотетически»… Но как я могу дать им дельный совет – даже говоря абстрактно?

– Значит, они задумали групповое самоубийство?

– Бэттл привел доводы, а она их пояснила и сопроводила разумными комментариями. Они сказали, что я – единственный человек, которому они доверяют и который не станет над ними смеяться.

– Правильно. Надо прийти к умирающему, который предпочел бы жить, и рассказать ему о своих суицидальных планах.

– Бэттл уже несколько недель мне намекал. Он – очень умный человек, но с характером. Характер не позволяет ему выражаться внятно. Она поспокойней. На ней был простой синий костюм с кучей пуговиц на груди. Она такая миниатюрная… Или просто рядом с огромным мужем кажется крошечной? В любом случае у нее хорошенькое британское лицо. Дети наверняка видят в Мэри чуткую и добрую душу…

– И на что Бэттлы жалуются?

– На старость, конечно. Все образованные люди совершают одну и ту же ошибку: едут доживать последние деньки в глушь. Думают, природа и уединение пойдут им на пользу. Природа и уединение – это яд! – заявил Равельштейн. – В лесу бедных Бэттлов просто одолела депрессия. Это первое, что я заметил.

– И что ты им сказал?

– Ну, что они не зря пришли ко мне за советом. Почаще бы люди советовались с другими, когда всякие дурацкие мысли в голову лезут. Им плохо, потому что вокруг никого нет, не с кем поговорить.

– А может, они просто отдавали тебе дань уважения? Мол, без драгоценного Равельштейна и жизнь не мила? – предположил я.

– Какие славные, – сказал Равельштейн. – Выдумали эдакий завуалированный способ сказать мне, что я не один.

– Видимо, они постоянно тебя обсуждают, ты стал для них своего рода отсутствующим судьей.

– И если я умру, то и им ничего другого не остается, – сказал Равельштейн, намеренно снижая градус беседы. Он любил сплетничать, однако его интерес к людям сложно описать. Он умел интуитивно проникать в корень, видеть суть, но казалось, что его рассуждения об окружающих – не столько анализ, сколько гадание на кофейной гуще.

– Я сказал им, что это большая ошибка – делать самоубийство предметом обсуждения или споров. Приводить аргументы «за» и «против» жизни – детское баловство.

– Ты для них большой авторитет, и если бы ты сказал им не кончать с собой, они бы не стали.

– Не в моем духе, Чик, давить авторитетом.

Тут он слукавил.

– Они хотели, чтобы я отнесся к ним серьезно. На самом деле, конечно, все ровно наоборот: они думали развлечь меня этой забавной историей про двойное самоубийство любящих супругов.

Вот это было больше похоже на правду.

– Я сказал, что они – чудесная пара.

– И что такую любовь нужно беречь?

– Ага, вроде того.

– Ты же знаешь их историю? Станцевав