Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

повелевает дать священный сан единственно людям непорочным, коих жизнь и дела известны от самого детства; соседи и знакомые должны засвидетельствовать их честность, трезвость и добрые склонности. Житель иного удела (следственно, неизвестный в той епархии), раб не освобожденный, гражданин, не платящий дани, господин жестокий, лжесвидетель, убийца, мздоимец, безграмотный человек, незаконно женатый, отчуждаются от сего сана. Иерею надлежит иметь 30 лет от рождения, дьякону — 29.

Епископам строго запрещается брать с них деньги за поставление, кроме определенных митрополитом семи гривен для крилошан. Всякая мзда, так называемая посошная и другие, отменены.

Далее сказано: «Мы сведали, что некоторые иереи в волостях новогородских от Пасхи до всех святых празднуют только и веселятся, не крестят никого и не отправляют службы божественной: такие да исправятся или да будут извержены! Известно нам также, что многие люди, держатся древних языческих обыкновений, сходятся в святые праздники на какие-то бесовские игрища, криком и свистом сзывают подобных себе пьяниц и бьются дрекольем до самой смерти, снимая с убитых одежду: отныне кто не перестанет тешить дьявола такими гнусными забавами, да будет отлучен от церквей божиих; да не приемлют от него никаких приношений, то есть ни просфор, ни кутьи, ни свеч; когда же умрет, да не отправляют по нем божественной службы, и тело его да лежит далеко от святых храмов!»

В числе многих обыкновений, противным уставам церковным, Кирилл осуждает обливание при крещении, говоря, что оно беззаконно и что крестный должен быть всегда погружен в сосуде особенном.

Таким образом, приписывая государственное бедствие разврату народа и заблуждениям духовенства, сей митрополит хотел искоренить их мерами, согласными с образом мыслей своего века.

Князь Дмитрий Александрович всецело поддерживал новые уставы митрополита, тем самым, способствуя не только укреплению православной церкви, но и самого русского государства.

Но была у князя Дмитрия еще одна повседневная забота: защита Руси от ордынских набегов, разорений и поборов. Но ему многие годы противоборствовал его меньшой брат, Андрей Александрович, князь Городца Волжского, кой вздумал завладеть великим княжением, вопреки древнему обычаю, по коему старший в роде заступал место отца.

Лестью и дарами задобрив нового хана Золотой Орды, брата умершего Менгу-Тимура, Тудан-Мангу, Андрей получил от него ярлык на великое княжение. Но не тут-то было! Андрею не удалось овладеть Владимирским столом, и тогда он вновь помчался Сарай-Бату[455], дабы оклеветать брата: Дмитрий не хочет ханскому слову покориться и сойти с великого княжения по слову Тудан-Мангу…

Великий хан был разъярён: вот уже десятки лет ни один русский князь не смел перечить повелению хана Золотой орды. Менгу-Тимур не решился послать войска на победителя Ливонского Ордена, но это сделает он, хан Тудан.

Чтобы посадить князя Андрея во Владимире ордынским военачальникам пришлось кинуть на Русь несколько карательных туменов, но как только монголо-татарская рать возвратилась в Орду, «князь великий Дмитрий Александрович пришел в Переяславль Залесский, и начал рать собирать, и град крепить, и отовсюду начали к нему собираться люди многие».

И опять князю Андрею пришлось ехать за ордынской помощью и жаловаться на Дмитрия Александровича, что тот хану повиноваться не хочет и дань платить.

Тудавн-Мангу послал на непокорного князя «рать многую», под началом царевичей Тураитемира и Алына. Великий князь Дмитрий, собрав значительное войско, двинулся на врагов и наголову их разбил. Царевичам, с жалкими остатками воинов, едва удалось убежать в Орду.

После установления иноземного ига это было первое большое сражение, закончившееся изгнанием монголо-татар за пределы русских земель. И произошло это в 1285 году, почти за сто лет до сражения Дмитрия Донского, потомка князя Дмитрия Александровича.

Великое княжение Дмитрия продолжалось еще девять лет. Он скончался в 1294 году и был погребен в своем родном Переяславле.

Слава о великом полководце должна жить вечно.

Эдуард Зорин

Богатырское поле

Часть первая

Усобица

Пролог

1

Лодии шли по Русскому морю, оставив далеко позади себя толчею тесных улиц и пламенем горящие на солнце соборные купола Царьграда.

После долгих лет разлуки возвращался на Русь зиждитель и камнесечец Левонтий.

Торговый гость Ярун, хозяин всех лодий и товара, принял его с радушием, выделил место в кормовой избе по соседству с византийскими послами, поспешавшими в Киев, — тем самым изъявил простому ремесленнику, не боярину и не дружиннику, знак своего особого расположения.

Сам Ярун жил в носовой избе с женой Ксенией, тридцатилетней смуглой женщиной, на лице которой, казалось, застыло извечное выражение скорби. За все время пути Левонтий ни разу не слышал ее голоса. Она тихо готовила в большом медном котле еду, стирала белье, прибиралась в избах.

— Годов пять это с ней, — сказал однажды Ярун Левонтию, — с той поры, как половцы увели в полон сынишку. Стояли мы тогда на волоке; дружина не подоспела, а поганые тут как тут. Не счесть, сколько увезли с собой товару, а уж народу погубили…

Не ожесточила сердца Яруна давнишняя беда, но неспроста вдруг забудется он среди беседы, уйдет в себя остановившимся взором: куда б ни занесло его — в латинские ли страны, в Трапезунд или за Джаб-эль-Тарик, к зеленым, невиданно прекрасным островам, — неизбывная горечь подымалась в нем снова и снова, едва только покажутся родные берега.

С ясной погодой за кормой и наполненными попутным ветром парусами лодии в срок подошли к Олешью. В днепровском устье стояли на якорях большие и малые суда, меж ними юрко проплывали смоленые челны; ближе к посаду, ощетинив пенное трехрядье длинных весел, степенно покачивались на волнах два византийских корабля; на берегу у бревенчатых и саманных изб толпился народ. Были здесь новгородцы в зипунах, киевляне в опашнях, рязанцы и суздальцы в белых, ниже колен, посконных рубахах, греки в ладно сшитых накидках — коловиях, персы в синих и розовых, — разноголосый, разноязыкий торговый люд. Сошедшие на берег русские гости торопились в церковь Параскевы Пятницы или к установленному на вершине пригорка храмцу, в нише которого виднелось изображение Николы Мокрого с мечом в тонкой руке.

Ярун истово помолился Николе, купецкому заступнику. Когда он кланялся, в ухе его подпрыгивала и ярко взблескивала золотая серьга.

Встав на колени рядом с купцом, прочитал молитву и Левонтий. Никола покровительствовал всем плавающим по воде, а камнесечцу еще предстоял долгий и опасный путь через пороги к Киеву и дальше — по Оке