Избранное - Сол Беллоу

На соседних тоже кто-то лежит. Я знаю, что утром меня должна забрать жена. Машина стоит на ближайшей парковке. Остальные люди лежат с открытыми глазами, спать им явно не хочется, говорить тоже. Они встают, бродят по вестибюлю или сидят на краю раскладушки. Пол грязный, его не мыли лет пятьдесят, если не больше. Отопление отключено. Спать надо полностью одетым, в пальто, шапке и обуви.

Даже перед самой выпиской из реанимации я еще думал, что нахожусь в Нью-Гэмпшире и где-то снаружи катается на лыжах моя внучка. Я злился, что родители не ведут ее внутрь повидаться с дедом. Было зимнее утро – так мне чудилось. На самом деле была ночь, но почему-то снег ярко блестел в солнечном свете. Я перелез через перила больничной койки, не чувствуя никаких трубок и иголок, подсоединенных к различным капельницам. Собственные ноги на залитом солнцем полу казались мне чужими. Они не хотели меня держать, я с трудом подчинил их своей воле. А потом упал на спину. Сначала никакой боли я не почувствовал. Меня только бе-сило, что я не могу выбраться из постели и подойти к окну. Пока я беспомощно валялся на полу, прибежал санитар.

– Меня предупреждали, что вы тут набедокурите!

Врачи сказали, что моя красная спина похожа на лесной пожар с высоты птичьего полета. Меня засунули в томограф, со всех сторон толкали и давили – как в битком набитом трамвае. Я кричал, что хочу выйти. Но никто не обращал внимания на мои крики.

Мне кололи большие дозы разжижающих кровь препаратов, и падение было очень опасным. У меня началось внутреннее кровотечение. Медсестры надели на меня смирительную рубашку. Я просил своих взрослых сыновей вызвать мне такси. Дома я заберусь в ванну, и мне станет лучше.

– Пять минут – и я на месте. Мой дом тут неподалеку, за углом.

Часто мне казалось, что я нахожусь под площадью Кенмора в Бостоне. Странность этих иллюзорных окружений в каком-то смысле даже раскрепощала. Иногда мне приходит в голову, что на пороге собственной смерти я стану предаваться беззаботным развлечениям, как и любой нормальный человек – буду получать удовольствие от нелепых галлюцинаций, от вымысла, который родится сам собой, не требуя от меня никакого труда.

Я очутился в огромном подвале. Кирпичные стены давно не крашены и местами белы, как творог. Но творог этот заплесневел. Под потолком висели лампы дневного света, внизу – бесчисленное множество столов, заваленных подержанными вещами, женской одеждой, в основном пожертвованной больнице для перепродажи: белье, чулки, свитера, шарфы, юбки. Место напомнило мне магазин «Филинс бейсмент», где очень скоро начнутся распродажи, и покупатели будут драться ради выгодной покупки. Только здесь никто ни с кем не дрался. Вдалеке работали две молодые женщины, по виду – волонтеры от благотворительной организации. Я сидел в окружении десятков кожаных кресел. Выйти из этого заплесневелого угла не представлялось возможным. За моей спиной вдоль стен тянулись огромные трубы: они выходили из потолка и ныряли под пол.

Больше всего меня раздражала смирительная рубашка, от которой я никак не мог избавиться. Эта жаркая тряпка цвета хаки меня убивала, в прямом смысле. Я изо всех сил пытался развязать узлы. В голове крутилась одна мысль: «Уговорить бы этих волонтерок принести мне нож или ножницы!» Но они были очень далеко от меня, в нескольких городских кварталах, и не слышали моих криков. Я сидел в самом дальнем углу, окруженный кожаными креслами «Баркалонжер».

Еще мне запомнилось вот что:

Санитар стоит на стремянке и развешивает по стенам моей палаты мишуру, ветки омелы и чего-то вечнозеленого. Ему нет до меня никакого дела. Именно он когда-то назвал меня бедокуром. Однако это не мешает мне наблюдать за его действиями. Наблюдать я обязан по долгу службы. А службой моей была жизнь. Поэтому я просто смотрел, как он работает, стоя на невысокой стремянке, наблюдал за его сутулыми плечами и широкой спиной. Потом он спустился и отнес стремянку к следующему столбу. Снова стал возиться с мишурой и колючей хвоей.

Неподалеку крутился другой пациент – маленький беспокойный старик, ходивший туда-сюда в домашних тапочках. Мой сосед по палате, он не обращал на меня никакого внимания. У него была жидкая бороденка и нос, формой напоминающий пластмассовый скребок. На голове красовался берет. Наверняка художник. Хотя черты лица совершенно не выразительные.

Спустя какое-то время я вспомнил, что не раз видел его по телевизору. Он читал лекции и одновременно рисовал. Темы лекций модные: энвайронментализм, ароматерапия в холистической медицине и так далее. Рисунки у него были какие-то неопределенные, размытые, проникнутые любовью к природе и чувством ответственности за нее. На черной доске он сперва набрасывал море, а затем ребром мелка создавал некую иллюзию женского лица – волнистые волосы женщины, похожие на вареный ревень, виды природы, намекающие на присутствие в ней человека – что-то мифическое. Может, ундина или дева Рейна. Обвинить этого художника в мистификации или суеверии было нельзя. А вот в самолюбовании и самодовольстве – запросто. Французы называют это suffisance. Словечко «suffisance» нравится мне куда больше, чем «самодовольство», зато английское «suffocating», удушливый, я предпочитаю французскому «suffоquant». Tout suffoquant et blême [55]. (Верлен?) Если ты задыхаешься, какое тебе дело до своей бледности?

Этот Анания, или ложный пророк (художник), жил здесь, в больнице. Его обиталище располагалось за углом, и с кровати мне было его не разглядеть. Я видел только краешек книжного шкафа и зеленого настенного ковра. Санитар с мишурой очень почтительно беседовал с художником, который не обращал на меня никакого внимания. Ноль! Мне было не дозволено производить какое-либо впечатление. Под этим я разумею лишь то, что не попадал в его сложившуюся картину мира.

Меж тем TV artiste явно жил здесь очень давно и сегодня выписывался. Из его обиталища выносили большие картонные коробки. Грузчики собирали вещи. Книги в чудовищной спешке исчезали с полок, а полки – со стен. Откуда-то примчался грузовик, и возникла старуха-жена в длинном золотисто-зеленом платье и атласной шляпе. Она оступилась, и двое человек помогли ей забраться в кабину грузовика. Художник засунул тапочки в карманы пальто, надел мокасины и уселся рядом с ней.

Санитар проводил его, а затем подошел ко мне.

– Вы следующий. Мне велено убрать вас отсюда сию же минуту.

В тот же миг команда рабочих разобрала все тумбочки и шкафы. Стены рухнули, как театральные декорации. Ничего не осталось. Тем временем подъехал грузовой фургон, и всю мою уличную одежду, мою «борсалино», электрическую бритву, туалетные