Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— Ты ко князю всех ближе, — льстил он Онофрию.

— По коню и седло…

— Попросил бы за меня.

— Попросить-то недолго, — отзывался из темноты постельничий.

— Ну? — с нетерпением мычал Житобуд.

— Страхолик ты…

— Зато вернее пса.

— Знамо…

Лицо у Житобуда все в шрамах. Пол-уха нет. Один глаз голубой, другой — зеленый. А ручищи — что твои пудовые гири. Быку рога на сторону заворачивает. Человека кулаком бьет насмерть.

Прощаясь, Онофрий все же пообещал:

— Не то шепнуть князю?..

Житобуд обнял его и поцеловал в губы. Постельничий утерся.

— Ишь, какой прыткой.

— За мной не пропадет.

— Помни, — сказал Онофрий.

Нынче с утра у Житобуда в голове стоял туман. Его подташнивало, и он, стругая жердь, сочно отплевывался.

Улейка ворчала:

— Эк перекосило-то тебя. Ровно леший.

— Заткнись, баба, — вяло огрызался Житобуд.

В ворота забренчали.

— Никак, снова вчерашний гость, — вскинулась Улейка.

— Не должон бы, — сказал Житобуд и, воткнув топор в лесину, пошел открывать.

У ворот княжий отрок, не спускаясь с седла, звонко сказал:

— Дядько Житобуд, тебя князь кличет.

Открыл рот Житобуд. Вспомнил, как корил по пьяному делу князя. Задрожали у него коленки, с места сдвинуться не может.

Княжий отрок смеялся, откидываясь в седле:

— Не трясца [516] ли у тебя, сотник?

— Эка зубастый звереныш, — бормотал себе под нос Житобуд. Сквозь страх пробивалась в нем досада на самого себя: когда уж зарекался пореже заглядывать на дно чары, а все неймется. Седина в бороду — пора бы остепениться.

Оседлал он коня, не торопясь поехал в Гору [517]. По дороге недобрые мысли совсем его доконали. Но, когда отрок, спешившись, взял коня его под уздцы, вздохнул облегченно, подумал оторопело: неужто Онофрий и впрямь не донес про запретные речи, а замолвил за него словечко? И когда только успел?!

Князь Святослав сидел на деревянном стольце, опустив на грудь большую гривастую голову. На сотника не взглянул, не проявил ни гнева, ни любопытства.

Помялся Житобуд в дверях, низко, до пола, согнулся в поклоне, а разогнуться не посмел, пока не услышал тихого, как шелест падающего листа, голоса князя.

— Подойди, Житобуд, — сказал Святослав, — подойди, не бойся.

Неуклюже переступая носками вовнутрь, сотник сделал несколько робких шагов и снова остановился, переминаясь с ноги на ногу.

Князь шевельнулся на стольце, покашлял в темный кулачок и встал. Житобуд попятился к двери, но Святослав, не глядя на него, отошел к слюдяному оконцу, помедлил, щуря на свет и без того узкие, отечные глазки.

И будто не Житобуду вовсе, а самому себе сказал:

— Звал я тебя, сотник, для важного дела. Отвезешь грамотку князю Роману в Рязань.

Обернувшись, вперил в него нахмуренный взгляд. Так же тихо добавил:

— Онофрий за тебя поручился. Рад ли?

— Ох, как рад, князь, — бледнея, закивал Житобуд.

— Встань, — сказал Святослав. — Встань, Житобуд, и слушай. Да слова из слышанного не пропусти… Грамотка сия зело [518] важная. В чужие руки попасть не должна. А дороги на Рязань тебе ведомы. В чаще хоронись. Звериными тропами пробирайся, а пуще всего стерегись Всеволодовых людишек…

С этими словами он степенно подошел к столу и протянул Житобуду перевязанный шелковой ниточкой свиток.

— Ступай с богом.

И, покряхтывая, вернулся к стольцу. Сел, задумался. Поняв, что беседа закончена, Житобуд снова низко поклонился и бесшумно выскользнул за дверь.

3

Когда сотник ушел, князь кликнул Онофрия и велел разыскать Кочкаря. Княжий милостник был в сенях и на зов Святослава явился сразу.

— Сердце у меня нынче свербит, — пожаловался ему князь. — Слышно ли что из Новгорода?

— Вечор был гонец от Владимира, — сказал Кочкарь. — Шлет тебе молодой князь поклоны, просит родительского благословения.

— Уж не на чудь ли зовут строптивые бояре?.. Молод еще.

— Угадал, кормилец, — льстиво подтвердил Кочкарь. — Передает молодой князь, будто пожгли вороги села в порубежье, не пропускают купеческие суда, чинят препятствия торговле.

— Знамо. То уж кончанских старост [519] дело.

Святослав, поджав губы, недовольно взглянул на Кочкаря.

— Слыхал я — Словиша ни на час не отходит от молодого князя. Верно ли?

Кочкарь знал и об этом. Однако беспокоить Святослава он не хотел. Но тот смотрел требовательно.

— Верно, — неохотно признался Кочкарь.

«Змееныш, — подумал Святослав о Всеволоде. — Обложил Владимира в Новгороде. И Роман рязанский ходит при нем на коротком поводке…»

Издавна мечтал Святослав сесть на высоком киевском столе. Издавна видел себя старшим среди князей. Сбылось. А радость была недолгой. Пришли заботы, от которых таяли зыбкие сны.

Когда-то говорил он Кочкарю: «Дай срок, не обычным — старшим князем утвержусь я на Горе. Не временным хищником. Вразумлю ослепших: почто воюете друг с другом, почто сын идет на отца, внук на деда?! Не единой ли мы веры?! Против кого поднимаете меч свой?»

Мечтал Святослав не карать и миловать, а блюсти родовой закон: старший князь — всему русскому делу голова. И ежели вразумить ослепших, то и ослепшие поймут: и земле своей, и людям на той земле, и князьям, и холопам их желает он только добра.

Так говорил он Кочкарю, так думал. А поднялся на Гору да поглядел вокруг себя с высоты — и устрашился. Оказалось, и под ним не крепок киевский стол. И, расточая сладкие речи, стал Святослав плести, словно паук, хитроумные сети. Всюду вокруг него были враги. А пуще всех боялся он Всеволода, чувствовал стоящую за его спиной немалую силу.

«Где же пуп земли русской? — задавался он ревностно одним и тем же вопросом. — В древнем Киеве или в новом Владимире?»

И, завидуя Всеволоду черной завистью, вступая в единоборство с ним, сам же рушил свою мечту: вместо единения вел князей к усобице, вместо веры насаждал вражду.

Догадливый Кочкарь подливал масла в тлеющий огонь:

— Один Роман только и верен тебе, князь. Не вырвешь с корнем Юрьево племя — взрастет на тучных нивах чертополох, на месте любви взойдет ненависть.

Еще с вечера принимал Кочкарь гонца Ехира от половецкого хана Кончака. Прибыл Ехир со всеми предосторожностями в купеческом караване, шедшем в Киев от берендеев [520].

Лицом Ехир смугл, раскосые глазки умны, подвижный лоб в глубоких морщинах. Пригнал он большой воз диковинного товару, продавал перстеньки и бархат боярским женам и дочерям, княгине привез алых шелков и золотых украшений.

Едва вышел Кочкарь на всход, едва взглянул на бойкого торгового гостя [521], сразу обо всем догадался. Велел отрокам звать его в сени,