Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

из Давыдкиной тысячи — родом он был из Галича, служил Ярославу, потом подался в Смоленск к Рюрику и Давыду Ростиславичам, дрался вместе с ними с половцами, бежал в Чернигов, а оттуда во Владимир. Чем угодил он князю Всеволоду, не знал никто. Не знал этого и Давыдка, ревнуя, испытывал к Ратьшичу неприязнь, Ратьшич чувствовал это и отвечал Давыдке тем же. Но вели они себя так, что со стороны могло показаться, будто это неразлучные друзья. Давыдка при случае старательно нахваливал Ратьшича, Кузьма — Давыдку.

Как-то на пиру, после удачной охоты, Давыдка, пользуясь хорошим настроением князя, упросил его отдать ему Карпушу: на что, мол, тебе, князь, два меченоши? Всеволоду не хотелось расставаться с полюбившимся ему сыном скомороха, но Давыдка сослался на Кузьму — был-де у него храбрый вой, держал он его подле себя, а нынче осиротел. Всеволод растрогался, и на следующий день Карпуша перешел к новому хозяину. Давыдка обласкал его, подарил новый шлем с серебряной насечкой, кольчатую броню, Евпраксия пожаловала кипарисовый крестик на золотой цепочке.

Карпуша всюду был вместе с Давыдкой, ехал он и сейчас чуть поодаль от него, с восторгом поглядывал на Евпраксию.

Перебрались вброд через Клязьму. Вода в реке была уже холодной. Леса поредели, опавшие листья шуршали под копытами лошадей. Евпраксия молчала, молчал и Давыдка.

Солнце склонилось к закраине леса, когда за холмом показалась маковка новой церкви. Вот они и дома.

В тереме было неуютно и сыро, как в нежилой избе. Проходя в сени, Евпраксия распорядилась затопить все печи. Ворчливый голос ее слышался в людской и на кухне. Тотчас же в усадьбе поднялся переполох, запахло жареной рыбой и мясом.

В церкви Давыдку ждал Зихно. Он вышел навстречу тысяцкому, весь измазанный краской и известью — чуть хмельной, улыбчивый и счастливый. Забегая вперед, стал показывать фрески, объяснял библейские сюжеты. Давыдка не слушал его, смотрел на лики святых, кивал головой, посмеивался: каждому свое. Втайне завидовал богомазу. Живет как птаха. Счастлив тем, что работает, что никто не мешает ему целыми днями висеть на лесах.

Осмотрев церковь и ничего не сказав, он вернулся в терем. Евпраксия сидела в ложнице на лавке, напротив нее стоял Карпуша. Давыдка вздохнул, сел, стянул еще с утра жавшие ему новые сапоги. Раскинул отекшие ноги, блаженно закрыл глаза.

Завтра с утра он пойдет на Клязьму ловить с мужиками стерлядь. Представил себе, как закинут сеть, как поведут ее в заводь, как будут плескаться и прыгать через край проворные рыбины. Он ощутил запах тины и свежей ухи. Отослав Карпушу, Евпраксия прервала его сладкий полусон:

— Жалуется мне огнищанин: совсем отбился от рук Акумка. Съездил бы ты, Давыдка, в Боровки, потряс окаянного. Нешто нет на него управы?

— А ты Карпушу пошли, — сказал Давыдка. Резкий голос привыкшей повелевать жены раздражал его.

Евпраксия попыталась улыбнуться:

— Карпушу-то и малец вкруг пальца обведет. Простодушный он…

— Сразу видать, — оборвал Давыдка, — То-то всю дорогу пялил на тебя глаза.

Сказал он это для того только, чтобы сделать Евпраксии больно. Боярыня побледнела.

— Не спеши языком-то. Совсем ошалел.

— Молчи, коли грешна.

— Скоро добро забывается, — вспылила Евпраксия. — А кто тебя, холопа, в тысяцкие вывел?..

— Ведьма ты.

— Эко зачастил… Аль подумал — боле не сгожусь?

— Листом стелешься, а все куснуть норовишь. Оттого, поди, что князь со своей черноглазой не намилуется.

Вспыхнула Евпраксия, вскочила с лавки, лицо, зардевшееся недобрым пламенем, стиснула ладонями.

Давыдка обрадовался: наконец-то! В самое сердечко угодил. Теперь не отойдет, пока всех девок в тереме не перехлещет по щекам. Гневлива стала боярыня, тяжела у нее рука: чуть что — в плети.

Он закрыл оконце, нарочито громко зевнул и лег. Накрылся шубой, повернулся лицом к стене.

Но на этот раз Евпраксия опустилась на лавку рядом, заговорила спокойным голосом:

— Поспорили — и ладно. Слышь-ко?

— Ну? — удивленно буркнул из-под шубы Давыдка.

— Да повернись ты, чай, не образа под носом!

Давыдка пошмыгал и сел. Евпраксия молчала, внимательно изучая его лицо.

— Впервой видишь? — спросил Давыдка.

— Думаю.

Глаза у нее были холодные и неподвижные.

— Слепым ты стал, Давыдка, — произнесла она наконец и дотронулась негнущимися пальцами до его подбородка. Он не посмел отстраниться. Ждал, что скажет еще.

— Кузьму проглядел…

— То моя забота, — повел он головой. Но пальцы Евпраксии снова отыскали его подбородок.

— Кузьме князь жаловал Городищи.

— Жаловал, — вторил ей Давыдка.

— И под Гороховцом угодья…

— На то Князева воля.

— Этак-то и тысячу отдаст Ратьшичу, — спокойно сказала Евпраксия.

Давыдка вздрогнул, встал, босиком прошелся по ложнице, снова сел, запустил в волосы пятерню.

— Слушай меня, Давыдка, слушай и запоминай, — вкрадчиво говорила Евпраксия. — Нрав у князя нашего крутой да переменчивый. Нынче один ему шепнет на ухо, завтра другой. Глядишь, и вовсе пустит по миру… Али вру?

— Ну-ну, — сощурясь, подбодрил ее Давыдка.

Евпраксия выдохнула, склонилась к самому его лицу, зашептала на ухо:

— Что верно, то верно: ложася спать, думай, как встать. Не то и Заборье проспишь.

— Я ко Всеволоду с душой, — оборвал ее Давыдка.

— Оно и видать, — жарко проговорила Евпраксия. — А ты пораскинь мозгами. Время-то старое прошло, нынче в другую сторону глядеть надо. Сына убиенного князя Андрея любить и жаловать.

— Юрия? — испуганно отшатнулся от нее Давыдка. — Аль вовсе разума бог лишил?

— На истинный путь наставил, — твердо произнесла боярыня. — По закону-то кому как не Юрию сидеть на владимирском столе?

Страшно стало Давыдке. Рука сама по себе перекрестила лоб. Ну и баба!

…Давно уж не ласкала его Евпраксия. Опьянел Давыдка. Жарким поцелуем впилась в его губы боярыня.

Отдыхая на смятой постели, тяжело дыша, лежали они молча и опустошенно глядели в темный потолок.

2

Слухами земля полнится. Дошла до Никитки весть, будто прибился к Заборью знаменитый богомаз, расписывает чудесными ликами деревянную церковь на боярском дворе.

Пошел Никитка к протопопу Успенского собора Микулице.

— Ишь ты, — сказал протопоп и отправился к Всеволоду.

Всеволод выслушал Микулицу со вниманием и велел немедля скакать в Заборье, дабы того богомаза сыскать и привезти во Владимир. Прослышала об этой новости и княгиня. Вздумалось ей тоже поехать в Заборье. Без особой охоты отпускал ее князь, но все же отпустил. И Никитке наказывал:

— Гляди в оба. Ты за нее в ответе.

Узнав о том, что Никитка едет в Заборье, Аленка тоже стала напрашиваться: возьми, мол, и меня с собой.

— А дите? — упрекнул ее Никитка. — Аль с дитем собралась?..

— А я Маркуху попрошу, приглядит.

— Еще что выдумала! Маркухе и без того дел невпроворот. Да и не баба