60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

Бышко был по-своему горделив в замыслах. Он хотел учудить такую штуку, чтобы во всем Союзе люди чу́ли, до чего додумался кавказский хлопец. Он хотел (и тут для Марфы начиналась область самых туманных невнятностей) пробраться в удивительные леса, растущие на Северном Кавказе. В алычовые леса.

Эти леса Бышко расписывал яркими красками. Если верить ему, в лесах этих привлекательного было довольно мало: там и кабану не продраться, такие там на каждом дереве страшные колючки, «як бы штык»! Птиц в тех лесах нет. Зато там водятся чуть ли не барсы и есть пропасти, куда ежели ухнешь, так и чикалки[50] твоих костей не найдут…

Марфе подобные леса не казались особенно симпатичными, но старшина говорил о них с упоением. Там растет дикая слива — алыча. И вот на дички этих мелких, кислых лесных слив он, Бышко, намерен был прививать после войны всякие замечательные вкусности — ренклод, французский чернослив, белую сливу… Тогда произойдут великие перемены в мире. Тогда эти леса сразу превратятся в сады невероятных размеров.

— И та слыва, Викторовна, найкращая слыва, будет повсеместно дешевле бульбы! От того сотворится найкращая польза государству. И много дури на доброе перевернется.

Марфа не очень-то ясно представляла себе, как это именно случится, но она вполне верила Бышко: такой да своего не добьется! Часто, лежа на точке, она старалась представить себе, как именно будет орудовать Коля Бышко там, в своих алычовых лесах. Но рисовалось ей больше всего не это неведомое, а давно, еще в детстве виденная картинка: Мцыри убивает барса; внизу было подписано: «Надежный сук мой, как топор, широкий лоб его рассек». Барсы-то ведь на Кавказе есть! Вот только Бышко на Мцыри не очень похож!

Когда Марфа начинала раздумывать об алычовых грезах своего инструктора, она как-то невольно вспоминала совсем другого человека, Тихона Васильевича Угрюмова, с его платантэрой. Совершенно не похожие друг на друга люди, а ведь было в них что-то общее! У обоих была мечта, и эта мечта меньше относилась к ним самим, чем ко всему миру, ко всему человечеству… Вот это и называется «коммунисты».

Николай Бышко хотел, чтобы для всех советских людей лучшие сливы стали дешевы, «як тая бульба». Тихон Угрюмов мечтал о многих поколениях молодежи, которые бы могли дарить друг другу нежно благоуханные, выращенные им платантэры — любки… Комбат Смирнов, похожий на татарского баскака из фильма «Александр Невский», но очень хороший, душевный человек, намеревался, как только он закончит свои прямые дела с немцами, пойти на геологический факультет и там — заново переучиться, потому что вся геология переменилась, а стране нужны будут горные инженеры. И Маша Суслова, ординарец начштаба, собиралась вернуться в свой колхоз, чтобы растить там лен, чудесный голубой лен-долгунец, «такой ленок, Хрусталева, какой нашим бабкам и не снился!» А она сама, Марфа?..

Когда она начинала припоминать теперь свои собственные ребяческие грезы, у нее вдруг сразу жарко вспыхивали уши… Нет, ни она, ни Зайка Жендецкая, ни Ланэ Лю Фан-чи, ни некоторые из ее лучших подруг совсем как-то не думали о том, что им придется делать в жизни. Как-то в голову не приходило поразмыслить об этом.

У нее была мама; мама вечно суетилась: бегала по семинарам, устраивала концерты, ездила в экспедиции, писала статьи. А она, девчонка, жила у нее под крылышком, ни о чем не печалясь. И все так? Нет, не все, конечно… Вот Лизонька Мигай мечтала о подвигах, выписывала в особую тетрадку мысли великих людей, хотела сама стать большим, полезным человеком, Кимка Соломин, смешной чудак, ходил с руками, выпачканными в масле, устремив зеленоватые глаза на какие-то еще не построенные моторы. Ася Лепечева тоже…

Ах! Еще она, как дура, помогала Людке-Ланэ подтрунивать над Кимом!.. Даже этот болтун Браиловский и тот знал, что он будет делать в жизни, и он мечтал. А она?..

Лежа на своей точке или идя с нее по лесу, Марфа то и дело, удивляясь, взглядывала на себя со стороны. Вот она ступает немного косолапо по снежной тропе, в валенках, в варежках, мягким мехом внутрь, в ватнике, в ватных штанах, в белом маскхалате…

Если бы ее в таком виде узрела Зайка, Зайка умерла бы со смеху. А встречные краснофлотцы не умирают. Они издали, внимательно взглядывая на нее, вдруг начинают улыбаться приязненно, даже почтительно и первые отдают ей приветствие. И ей сейчас же до боли начинает хотеться, чтобы и Тихон Угрюмов, и подполковник, и мама, и, главное, Мария Михайловна увидели ее такую… «Нет, Мария Михайловна, милая, родная, нет! Никогда этого больше не будет; платьев трикотажных — восемь»… Господи! Какой дурой все-таки она была так недавно! Не потому, чтобы хорошо одеваться было плохо, а…

В блиндажиках на передовой Бышко обыкновенно делал перекурку. Он подробно осведомлялся о том, что сегодня ночью было слышно тут, над самым краем света. Что нового?

— Так, Викторовна… Гм? Как вы думаете? Не пришлось бы нынче податься к той кривой бэрэзе?

Командир оборонительного узла номер четыре, усатый сержант, обычно жал Марфе руку на прощание. «Ну, Хрусталева!..» Обязательно жал, всякий раз! И в этом крепком пожатии, в этом простом «ну!» ей чувствовалось настоящее уважение равного к равному, уважение мужчины, воина, бойца. Он был бойцом, но и она тоже! Она вспыхивала при этом, но вовсе не от конфуза, а от удовольствия…

Странный комок подступал порой к ее горлу: за что так любят ее эти мужественные простые люди? За что они так хорошо, так прекрасно говорят ей на прощанье: «Ну, Хрусталева…»? Нет, выразить это словами невозможно!

Остальную часть дороги они если и разговаривали, то только шепотом и — самое нужное.

Лес тут был ниже, снег глубже, воздух как-то странно насторожен. Старшина здесь все чаще останавливался, вслушивался…

Раз было так: он внезапно замер на месте как вкопанный, крепко схватив Марфу за локоть, и так, не двинув ни одним мускулом, не позволяя пошевелиться и ей, простоял, наверное, минут десять… А автомат его сам собой, точно он был живым, сполз на ремне с его плеча и лег на руку…

Марфа тоже слушала в оба уха, но ничего не услышала. А Бышко, тронувшись, наконец, с места, сказал ей в самые волосы:

— Верхом прошли… Человека четыре… Ну. Ихнее счастье, что далеко…

И вот, наконец, она, Марфа, на точке. Бышко каждый