Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

до весны, чтобы — уж коли сложилось провести полгода вблизи природы — совместить покаяние с отдыхом. С приставленным духовникам тоже все обошлось. Отец Артемий оказался таким же чревоугодником и знатоком французской кухни, как и он сам, надзор осуществлял исключительно за обильным столом Василия Львовича и, дабы этого стола не потерять, закрывал глаза на присутствие в квартире Анны Николаевны, а духовные наставления сводил большей частью к улучшению рецептуры соусов.

Время до весны пролетело быстро. В феврале Василий Львович начал снаряжаться на монастырское житье, провел за этим занятием весь Великий пост и прихватил еще неделю. Тянуть далее было невозможно, и на конец апреля назначили отъезд. Перед этим важным в своей жизни событием (признаться, он побаивался монастыря) Василий Львович решил собрать у себя близких друзей sans dames{22}, чтобы посидеть... — про себя он говорил: «Посидеть в последний раз». Почему-то из головы не шла ужасная мысль, что в монастыре с ним сделают нечто такое, что в корне подменит будущую жизнь; накануне отвального обеда даже приснилось, как он в монашеском одеянии отпускает грехи «замечательной Грушке». Василий Львович проснулся в холодном поту и долго крестился, отгоняя наваждение.

Однако, несмотря на кажущуюся гибельность ситуации, он не был бы самим собой, если бы обошелся без обычных своих оригинальных придумок. Во-первых, меню прощального стола целиком французское, из дотоле неизвестных в Москве, специально прибереженных для случая блюд. Нынче повару Ваське, переименованному, согласно новым гастрономическим устремлениям Василия Львовича, в Блеза, были заказаны consomme и pot-au-feu, poularde chipolata, filet de bœuf braisé и cardon a la muelle, а на сладкое gâteau gaufres glacé и meringue.

Во-вторых, Василий Львович намеревался порадовать друзей новым своим сочинением и доказать тем самым, что невзгоды не сломили его поэтический дух; для декламации была заготовлена басня, и читать ее предстояло в присутствии первого русского баснописца Дмитриева.

В-третьих, поглощение сладкого предполагалось совместить с вызыванием духов. Собственно, вызывание духов новостью не было и со времен гастролей графа Калиостро справедливо считалось в России жульничеством, однако в придумке Василия Львовича таился сюрприз: на его зов должна была явиться муза поэзии Каллиопа, роль которой уже вторую неделю репетировала дворовая девка Фенька, и увенчать венком достойнейшего из присутствующих поэтов.

Приглашены были брат Сергей Львович, ближайший друг и дальний родственник, сын «бывшего Пушкина», фальшивомонетчика,— Алексей Михайлович Пушкин, поэты Иван Иванович Дмитриев и князь Петр Иванович Шаликов, а также архивные юноши{23} Александр Иванович Тургенев, Дмитрий Николаевич Блудов и Сергей Семенович Уваров. Раздавая приглашения, Василий Львович намекал каждому, что ожидается Карамзин, чего на самом деле быть не могло: пророк нового изящного вкуса прочно засел в своем подмосковном имении, где, как поговаривали, помышлял основать общину в духе Руссо.

С Карамзина и начался общий разговор, когда все собрались в гостиной. Тон задал Василий Львович, который, выходя навстречу гостям, как бы невзначай говорил: «А вот Николая Михайловича сегодня, к сожалению, не будет...», или: «Увы, нынче вечер пройдет без Николая Михайловича...», или: «Николай Михайлович не сумел оторваться от своих важных дел...» — и произносилось это так, будто обычно Карамзин находил способ оторваться от дел ради Василия Львовича, но в этот раз, в этот единственный раз, дела перевесили.

Гости понимающе вздергивали брови и даже как будто сочувствовали Василию Львовичу, лишившемуся сталь дорогого гостя, но на самом деле считали отсутствие Карамзина в порядке вещей: пророк нового вкуса был, не в пример восторженному Василию Львовичу, человеком холодным, неспособным притащиться в Москву из неблизкого имения только ради того, чтобы проводить на церковное покаяние младшего товарища — младшего не по возрасту, но по литературной иерархии. И к тому же, если честно, безупречный во всех отношениях Карамзин не очень-то одобрял невоздержанный образ жизни Василия Львовича.

Отсутствие Карамзина восполнял его портрет, висевший у Василия Львовича на самом видном месте. Карамзин глядел с портрета с большим достоинством, чуть ли не надменно: длинные волосы по вискам, обрамлявшие лицо, придавали ему несколько презрительное выражение. Впрочем, презрение пророка относилось, конечно, не к присутствующим, а к их противникам в литературной войне, которых возглавлял адмирал и ревнитель чистоты русской речи Александр Семенович Шишков, произведший своим трактатом «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка» переполох в обществе. Взгляд Карамзина, стоявшего за сближение литературного языка с разговорным и, следовательно, за использование французских понятий, словно говорил, что дело Шишкова со товарищи неминуемо будет проиграно, подвергнуто осмеянию и забыто потомками.

Война между карамзинистами и шишковистами постепенно превращалась в окопную. Обе стороны укрепляли свои позиции и лишь изредка совершали вылазки в стан врага, нанося друг другу чувствительные уколы. Галломан Василий Львович, который в силу характера всегда и во всем придерживался крайних позиций, был как раз один из самых смелых лазутчиков «карамзинистской партии», ее присяжным полемистом, и потому вполне мог претендовать на первые после Карамзина роли среди борцов за новый литературный стиль. Его разящие эпиграммы доставляли противнику немало беспокойства. Но противник тоже не дремал и отвечал не менее язвительно. Это заставляло Василия Львовича быть все время настороже.

По возвращении из Парижа он бросился в схватку с новым энтузиазмом и потому был даже более категоричен, нежели обычно.

— Вы читали в «Московском Меркурии» критики на трактат сухопутного адмирала?! — вопрошал он таким тоном, что каждый, ответивший отрицательно, рисковал приобрести репутацию невежды. — Каково?! А?! Каково?!

— Эти критики значительная услуга словесности. И смелая к тому ж, — веско заметил Дмитриев, поглаживая большим и указательным пальцем кончик хрящеватого носа. — Тем более сейчас, когда Шишкова привечают при дворе...

— Будем надеяться, это временное явление, — вставил свое слово Сергей Львович, тоже мнивший себя участником литературной борьбы.

— Но Шишкова поддерживает Державин, — как бы невзначай подкинул дровишек в разгорающийся костер Уваров.

По образу мыслей архивные стояли близко к карамзинистам, однако, по свойственной образованной молодежи циничности, не упускали случая подтрунить над старшими товарищами.

— Державин не поспевает за временем, — парировал бестактную реплику Дмитриев. — При всем уважении к Гавриле Романовичу, при всем моем уважении к нему... Гаврила Романович не может служить в этом деле авторитетом. Не исключаю, впрочем, что он еще переменит свое мнение.

— Но пока клевреты Шишкова вовсю прикрываются именем Державина. Они совсем распоясались! — боевито вскинулся Василий Львович. — Я не говорю о Боброве...

— Ну-у-у... — протянул Тургенев. — Бибриса-то уж всерьез принимать не стоит, чего не наговоришь спьяну. Да к тому же, говорят, он сгорает от чахотки...

— Я