Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

не говорю о Боброве и Шаховском, — патетически продолжал Василий Львович, — и не хочу тревожить Державина, но даже, казалось бы, трезвомыслящие люди вроде князя Дмитрия Петровича Горчакова позволяют себе отвратительные выпады. Подумайте только, что он написал на Николая Михайловича:

Был я в Женеве, был я в Париже.

Спетые стал выше, разумом ниже.

Архивные юноши переглянулись: прочитанное двустишие вполне могло быть отнесено и к самому Василию Львовичу, тем более что Карамзин ездил по Францию во вымена оные а путешествие Василия Львовича было у всех ил слуху

— Позволь заметить тебе, мой друг, что сие безобразное сочинение принадлежит не Горчакову, а Николаеву  — невозмутимо заметил Алексей Михайлович Пушкин. — Если я ошибаюсь, Сергей Львович меня поправит.

Не каждый мог оценить сарказм, содержавшийся в последней фразе. Злоязычный Алексей Михайлович хороншо знал о заветных ящиках в бюро Сергея Львовича, куда тот любовно складывал переписанные собственноручно сочинения разных авторов, не могущие быть напечатанными по соображениям цензуры. Шишковисты Горчаков и Пикалев, если не брать в расчет давно умершего и не принадлежавшего ни к каким партиям скабрезного Баркова, были в той библиотечке на первых ролях

— Я не слышал о такой эпиграмме у Горчакова, — дипломатично вышел из положения Сергей Львович (эта давнишняя эпиграмма, действительно принадлежащая Николаю Николеву, тоже имелась в его собрании). — Но согласен с Basile,  что ока омерзительна. Недаром, помнится. Василий Васильевич Капнист назвал как-то Горчакова стихобредом.

Произнесенное на французским манер имя брата было своеобразной формой протеста. Так уж сложилось, что по-русски Сергей Львович обычно общался только со слугами и этот разговор давался ему с известным напряжением. Зато французским он владел виртуозно, даже сочинял изрядные стихи и в глубине души полагал их лучшими, нежели русские стихи Василия Львовича. А с недавних пор у Сергея Львовича появилось еще одно увлечение, следствие негласного соревнования с братом, — декламация. С тех пор как Василий Львович воспринял искусство декламации у самого Тальма, Сергей Львович все охотнее читал в московских салонах французских авторов, предпочитая из всех Мольера, и прослыл по этой части докой. Чтобы не терять навыка, он едва ли не каждый вечер упражнялся в чтении перед сыном Сашкой. Тому шел восьмой год, и он, по мнению Сергея Львовича, не Бог весть сколько понимал, но слушателем был благодарным...

Сергей Львович отвлекся и задумался о Сашке, который растет дичок дичком и уже вполне ясно показал, что из него ничего путного не выйдет. Потом перешел на жену, которая с годами тиранствует все сильнее, и в очередной раз позавидовал брату.

Василий Львович, однако, пребывал сейчас в минорном настроении. Мало того что его ждали полгода за крепостными стенами (монастырь все больше казался ему тюрьмой с толстыми решетками и пудовыми затворами), так еще и разговор на вечере, где он имел право быть L'homme du Jour{24}, норовил уйти куда-то не туда. Задним умом Василий Львович понимал, что во многом виноват сам: черт дернул вспоминать эту мерзкую эпиграмму!

— А что вы хотите от Горчакова — он и с Фонвизиным был на ножах. Да к тому же он родственник графа Дмитрия Ивановича Хвостова... — нанес новый удар Уваров.

От этой невинной реплики Василия Львовича перекосило, как от зубной боли, ибо слова архивного юноши предназначались вовсе не отсутствующему Горчакову, а князю Петру Ивановичу Шаликову, тихо сидящему под портретом Карамзина. Графоман из графоманов, чьи бездарные стихи служили благодатным полем для эпиграмматистов всех мастей, шишковист Хвостов тем не менее был первейшим приятелем карамзинского эпигона Шаликова. Крайности сходились, принадлежность к двум противоборствующим литературным лагерям отнюдь не препятствовала дружбе двух бездарностей. Правда, Василия Львович находил в Шаликове немало достоинств, и главное заключалось в том, что он держался весьма высокого мнения о стихах Василия Львовича.

— Хвостов свою биографию умудрился уложить в один стих. Это ли не признак истинного таланта, — заметил дотоле молчащий Блудов: —

 Суворов мне родня, и я стихи плету...

Тут все, чем он гордиться может — кажется, его жена приходится Суворову племянницей? — и чего он должен стыдиться. Вы согласны со мной, Петр Иванович?

— А почему вы спрашиваете это у меня? — растерянно ответил Шаликов, но тут же компенсировал неуверенность тем, что высокомерно сощурился на Блудова через лорнет.

Облик Шаликов имел презабавнейший. Маленького росточка, чуть ли не гномик, в пюсовом{25} фраке и жилетке цвета радуги, с неизменным цветком в петлице, он носил гигантские бакенбарды, между которыми гордо торчал исключительный по величине нос, доставшийся ему в наследство от грузинских предков.

— Просто так пришлось, — сдержанно сказал Блудов. — Если я вас этим задел как-нибудь, то прошу принять мои нижайшие извинения.

— Дело не в извинениях... — пробормотал Шаликов. — Не такой уж я специалист до стихов графа Хвостова. Спросите лучше у Ивана Ивановича.

Ему не хотелось ни с кем ссориться. Буквально накануне с Шаликовым произошла глупая история. На балу он ненароком толкнул гвардейского офицера, и тот без предисловий вызвал его на дуэль. Князь вызов принял и спросил с дрожью в голосе: «Когда же мы с вами разделаемся?» — «Утром», — ответил офицер. «О, нет, я на это не согласен! — вскричал Шаликов. — Я не хочу до завтра умирать со страху, ожидая, что вы меня убьете! Извольте разделаться со мной прямо сейчас!» Офицер, услышав такое, расхохотался и забрал вызов назад.

— С удовольствием послушаем Ивана Ивановича, — сказал Василий Львович, умоляюще глядя на Дмитриева. — Надеюсь, ему есть что рассказать нового о досточтимом родственнике великого Суворова.

Дмитриев легким кивком дал понять Василию Львовичу, что он все понял.

— Недавно я узнал, — начал он, — что Хвостов донял Карамзина просьбами дать отзыв на свои сочинения и Николай Михайлович, дабы отвязаться, ответил: «Пишите, учите наших авторов, как должно писать!» — «Зачем вы это делаете?! Ведь он примет вашу похвалу всерьез!» — сказал я Карамзину. «А что бы на моем месте сделали вы?» — спросил Карамзин. «То же, что и на своем. Обычно я отвечаю Хвостову так: «Ваша ода ни в чем не уступает старшим сестрам своим». Хвостов остается доволен, а между тем это правда!»

Все посмеялись этому рассказу. Иван Иванович Дмитриев был признанным остроумцем.

Василий Львович понял, что самое время пригласить всех в столовую.

В чем еще соревновались братья Пушкины — так