Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Челибей круто повернулся к сотнику, и, увидев его лицо, Тагай поперхнулся, смолк, лишь забытая улыбка осталась на губах.

— Тебе бы только брюхо набить да жиру нагулять! У–у–у!.. Баран курдючный. И все вы бараны, вас бьют, режут, а вы… — Челибей судорожно теребил повод.

Тагай подъехал к нему вплотную, заглянул в лицо:

— Что с тобой: какое горе гложет твою душу? Я не узнаю тебя, степной коршун.

— Затупился клюв у коршуна. Не знаю, кого клевать, не себя ли? Вот посадил я Кульну на белый войлок ханский , [1256] он мне за это крылья обломал. Теперь Науруз–хан. Лучше, что ли? Разве ханы это? Шакалы, трусы, хорьки!

Тагай оглянулся:

— Слава Аллаху, вокруг пусто.

— Хоть ты пойми, Тагай, от этой резни ханской слабеет сила татарская! Орда слабеет! Пойми! — И сразу смолк: ничего он не поймет, рожа у дружка глупая.

Взмахнул плеткой. Лошадь присела на задние ноги, всхрапнула и пошла с кургана крупной рысью. Тагай скакал сзади, поглядывая на затылок Челибея, посмеивался беззвучно: «Бердибек–хана резал, об Орде не думал, у Кульны в когтях побывал, иное запел. Эх, Челибей, лихим был баатуром, стал ишаком вислоухим». Посмотрел вокруг, улыбнулся: «Пока шумят ковыльи степи, мощь Золотой Орды не иссякнет, и страшиться нечего». Весело взглянул вперед. Вздрогнул. Осадил лошадь.

— Челибей, смотри! Кто это?

Около красноверхой юрты сидел старик в рваном пурпурном халате.

— Ты не знаешь? — казалось, искренне удивился Челибей. — Это же сам святой Хизр — человек, которому Аллах подарил бессмертие… — И добавил со зловещей усмешкой: — Радуйся, Тагай, встреча с ним сулит правоверному удачу.

Зорко вглядывался старик в подъезжавших. Все pa зглядел, весь разговор их понял. Когда всадники остановили лошадей, Хизр встал, сказал властно:

— Не слезай с лошади, сотник, место твое не здесь. Зови людей своих, скачи в Сарай–Берке. Служи Науруз–хану служи верно, чтоб он полюбил и поверил в тебя. Да не забудь, если счастье дорого тебе, молчи о наших встречах. Молчи и помни и жди меня.

Презрительно, с холодной усмешкой глядел Челибей на пожелтевшее от страха лицо Тагая.

5. БОЯРИН БРЕНКО

Киличей [1257] московский Василий Михайлович вернулся от Науруза с пустыми руками.

Целый день спорят бояре: ехать князю в Орду или нет. Из приоткрытой двери доносятся их голоса. У окна в сенях стоит Митя, прислушивается, что говорят в думной палате. Опять Вельяминов с Василием Михайловичем вздорят:

— Роздал ты и казны и соболей немало, а ярлыка на великое княжение не добыл: не сумел, видать, прислужиться к царю Наурузу, — корит тысяцкий киличея. Тот обиженно отговаривается:

— Толковал я тебе, Василь Васильич, многажды толко вал, а ты все свое. Коли не захотел царь Навруз ярлыка мне в руки дать, моя ль в том вина? Так и сказал: «Пусть сам князь в Орду придет, будет ему ярлык».

— А ты поганому поверил? Нешто не знаешь — верить царям ордынским нельзя!

— Порой, Василь Васильич, и знаешь, да не взлаешь. Царь–то, он…

Вельяминов перебил:

— Немедля князю в Орду ехать надо, не то перекупят, как бог свят, перекупят у нас ярлык! Цари ордынские до казны жадны, это всем ведомо.

Бояре заговорили все враз:

— Правду речет Василь Васильич! Ехать князю!

— Почто Ваську–то Михайлова киличеем посылали? Только время провел!

— Ты бы небось поболе добился?

— Вестимо, поболе! Ваське что: сгибает — не парит, сломает — не тужит.

— Легко другого корить. Сам небось тоже наломал бы…

— Это я–то?

— Ты! Помнишь, как…

— Полно, бояре, лаяться. Думать надобно, чего ныне делать.

— Думать нечего, ехать надо!

— Что за беда, коли князь у нас отрок? А бояре на что? Да если на то пошло, все в Орду поедем!

— Нешто уступать кому стол великокняжеский? Не бывать тому!

— Ехать надо!

В гул боярских голосов ворвался звенящий крик княгини:

— Не пущу сына в Орду! Слышите, бояре, не пущу!..

— Ты что, Митя, не в думе?

Дмитрий оглянулся, увидел подошедшего Мишу Бренка, улыбнулся другу.

— Отпустил меня владыка — душно в палате.

— Так идем на двор, поиграем.

— Нет, не до потехи сейчас, я здесь постою, послушаю.

— Полно, пойдем… — Миша вдруг смолк. — А ведь это батюшка речь держит.

Старый Бренко говорил душевно:

— О княгине подумайте, бояре, совсем извелась, не осушая глаз, плачет. Но и ехать князю вроде бы надо, — замолчал в раздумье, — а может, и нет? Митю тоже поберечь не грех. От слова худого не сделается, чур нас, а случись с князем в Орде недоброе, что с Москвой будет? Подумать страшно! Обескняжим — погибнет дело, отцами и дедами начатое.

В палате опять зашумели бояре. Миша взглянул на князя.

— А тебе, Митя, охота в Орду поехать?

Дмитрий долго молчал, думал, потом улыбнулся, блеснул зубами:

— Коли надо — поеду! Поглядел бы, как татары живут…

— Да ведь страшно небось?

Дмитрий сразу перестал улыбаться, поднял глаза (Бренко был чуть повыше князя), пристально взглянул на сверстника:

— Вестимо, страшно, еще убьют там поганые, — и вдруг улыбнулся с задором: — Хочу помереть в битве, как князю пристойно. А ты?

Бренко расправил худенькие плечи:

— Не посрамлю земли Русской! [1258] — запнулся. — Только бы вырасти поскорей.

— Ха!.. Ха!.. Ха!.. — подошедший сзади Иван Вельяминов, старший сын Василия Васильевича, с силой оттолкнул Бренка. — Куда конь с копытом, туда и рак с клешней, — повернулся к князю и через плечо на Бренка: — Святослав какой сыскался. Сопляк! Не слушай его, княже, поедем лучше на соколиный лов. [1259] А здесь пошто стоять? Бояре и без тебя все удумают.

— Как это без меня удумают?

Князь старался поглядеть на