Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Владыка Алексий сидел в ризнице Успенского собора, искоса поглядывал в узкое оконце на полыхавшие княжеские терема, потом косился на боярина.

— Беды не вижу. Чем не княжье дело — кремлевские башни тушить?

— А хоромы–то! Хоромы–то княжьи сгорят!

Митрополит отшвырнул посох, стремительно подошел к окну.

— Да пропади они пропадом, терема, коли на то пошло! Митя прав, что все бросил и стены отстаивает, а ты что, боярин, воешь? Не люблю! Эдак Вельяминову под стать выть, а ты…

Бренко перебил речь митрополита:

— Вельяминову? От его пакостей все и началось: ему Дмитрий Иваныч башни и стены блюсти велел — само собой, он тысяцкий; двор–то Василь Васильевича у Чушковых ворот, ну он, не будь плох, людей с других башен посымал, согнал сию стрельню хранить. Князь увидел, осерчал, Вельяминова велел выбить прочь, пихаючи за ворот, сиречь в шею; сам людей расставлять начал, сам в огонь полез. С того и пошло.

По суровому сухому лицу митрополита пробежала улыбка.

— Что пошло?

— Хоромы Вельяминова занялись, сейчас полыхают, подойти страшно, не тише княжих теремов горят.

— Так. Ну, а твой двор?

— Мой–то? — Бренко отмахнулся. — От моей усадьбы ни кола, ни двора, ни пригороды не осталось. Одни уголечки дымятся.

Митрополит вдруг осердился, закричал:

— Ты, боярин, на пожаре совсем ума решился! — шагнул к Бренку, по пути аналой опрокинул. — Сам погорел, а о Вельяминове кручинишься! — Широко развевая ризу, пошел прочь, но тут из храма донесся крик. Митрополит остановился, дернул головой:

— Вот еще кто–то ополоумел, в соборе орет.

Ополоумевшим был Семен Мелик. В поисках жены и сына метался он по Кремлю, прибежав к Успенскому собору, с разбегу бросился внутрь, протиснулся сквозь толпу; бабы, ребята закричали; перекликая их, Семен звал свою Настю.

Митрополит Алексий шел быстро, люди едва успевали расступаться, теснились, давали дорогу.

— Ты что в божьем храме орешь! — гремел, сам того не замечая, митрополит.

— Владыко, владыко, жена моя, сынок пропали!

Алексий подошел вплотную, схватил Семена за плечи, тряхнул с силой.

— Вот и видно, что обезумел. Где их сейчас найти в таком потоке огненном? Воин ты, бегать так тебе зазорно! Других спасай, авось и твои спасутся, — повернул Семена, толкнул в спину: — Иди!

Едва тот выбрался из собора, как лицом к лицу столкнулся с Федором Кошкой.

Боярин с ходу накинулся на Семена:

— Семен Михайлович, кстати приспел! Мне князь разбойными делами ведать велел, я всех гридней по граду разогнал воров бить, людей у меня нет, а тати повсюду. Вот и сейчас на торгу Парамошу грабят. Бери владычных робят и туда. Живо!..

На торгу шла потеха. Разбив лавку знаменитого золотых дел мастера Парамоши, станичники драли ризы с икон.

Самому Парамоше худа не сделали, лишь руки за спиной ему скрутили, чтоб не мешал. Мастер метался из лавки в мастерскую и обратно, умолял:

— Родимые, полегше! Родимые, не корежьте!

— Полно, дедко, выть, — смеялись тати, — образов не тронем, а ризы… не прогневайся!

Парамошу толкали, он продолжал бегать, путаясь в длинном кожаном фартуке.

— Ой, родимые, ой, воры, полегше! Вы посмотрите, работа какая! Узорочье–те, чекан–те какой! — причитал мастер и тут же ястребом налетел на одного из станичников:

— Ты што, пес, деешь? Ножом филигрань [1317] колупаешь! Да я эти нити золотые сколь время скручивал, молоточком плющил, ишь зернь ровная какая получилась, а ты ножом…

Парамоша не договорил: удар шестопера положил станичника замертво. Митрополичьи люди нагрянули как снег на голову.

Крестя татей ошуюю и одесную, [1318] Семен прорывался сквозь свалку в мастерскую. Там, около развороченного горна, увидел вора, по всем повадкам, атамана.

Тать повернулся, гикнул дико.

Знакомая черная борода. Неужто Фомка? Вот как опять встретились! А Фома уже прыгнул на Семена, тот не посторонился, не отступил, принял друга на щит, бросил о земь.

Фома рычал, ругался. Подоспевшие воины придавили его к земляному полу, вывернули из руки заветный Фомкин нож с бусинкой.

На площади среди связанных станичников Семен подметил одного молодого, паренек дрожал, всхлипывал.

— Вижу, не обык ответ держать?

Парень заплакал:

— Впервой, дяденька. Это он меня сманил, — кивнул на Фомку.

Фома ощерил зубы.

— За такие слова, Бориско, тебе голову отвернуть мало. Помри, а товарища не выдавай!

Семен отошел.

Фома крикнул вслед:

— Эй, Семен, погоди!

— Чего тебе, Фома?

— Вот што: со мной как хошь — заслужил! На тебя не гневаюсь, а за парня заступись. Кроме этого дела, грехов за ним нет. Сманил его я.

— То дело княжье.

— А ты, значит, в судьи еще рылом не вышел… — попробовал задрать Фома, но Семен только головой кивнул, соглашаясь. Лаю не получилось.

13. КНЯЖИЙ СУД

Утро стояло тихое, точно и не ревел вчера огненный ураган. Дымы, поднимавшиеся еще кое–где с пожарища, уходили столпами в небо.

Дмитрий шел вдоль стены, изредка оглядывался через плечо на князя Владимира да Мишу Бренка, те отстали: задерживались у каждого сруба, видимо, совещались, как чинить. Нетерпеливо встряхивая темными густыми кудрями, Дмитрий шел дальше, у Троицкой башни остановился, задрал голову кверху.

Обгорелая стрельня завалилась, весь верх ее громоздился костром. Дмитрий в раздумье тронул обугленные бревна, посмотрел на ладонь, рукавом стер пятно гари, опять оглянулся.

— Скоро вы там? — И, не дождавшись Владимира и Бренка, вошел в башню.

Сначала в ее черном чреве трудно было что–либо разобрать, но, приглядевшись, Дмитрий увидел ступеньки лестницы. Перила сломаны упавшими сверху матицами, но лестница, кажется, цела. Полез осторожно, нагибаясь под вздыбившимися черными бревнами: тронь их — придавят. В башне тихо, лишь над головой что–то поскрипывает да сверху с легким шелестом падают угольки.

Князь добрался до верхнего боя, огляделся. Через обрушенные, развороченные бойницы далеко видны прясла [1319] кремлевских стен. Давно ли, вчера еще их дубовые срубы, поставленные цепью вплотную друг к другу, набитые землей и каменьями, казались неприступными твердынями?