Варфоломеевская ночь - Алекс Мартинсон

если угодно, что он сам будет его хранителем, подобно святому патрону. И чем более реальной была угроза конфликтов, тем сильнее звучали эти постулаты таинств корпоративной монархии, провозглашаемые при помощи слов или церемониальных жестов.

По свидетельству автора «Дневника парижского буржуа», в первой половине XV в. в появлении балдахина, который несли над королем во время «торжественного въезда», современники усматривали аналогию с балдахином, украшавшим Святое причастие во время праздника «Тела Господня», чествовавшего королевскую власть Христа. Связь парижан с королем была метафорически опосредована связью с Богом. На слиянии королевского и божественного покоился «почти иерусалимский» статус столицы королевства.

Связь с богом: мистические параметры городской корпорации

В ту самую судьбоносную эпоху, которая воспоследовала за восстановлением Карлом VI городской корпорации (т.е. «корпуса», «тела» города), в 1412 г., по свидетельству «Хроники монаха из Сен-Дени», «парижане всех сословий со слезами на глазах радовались тому, что королевский город, мать городов всего королевства, почтена была визитом столь великого числа тел святых». А вот одно из характерных свидетельств, в изобилии встречающихся в «Дневнике парижского адвоката Версориса»: 26 июня 1524 г. «из Сен-Шапель (Святой капеллы) была вынесена в Париж драгоценная голова монсеньора Иоанна Крестителя, каковая с того времени, как король Людовик XI украсил ее и придал ей нынешний богатый вид, не извлекалась и не выносилась во время процессий. Почетная процессия доставила ее в церковь Сен-Жан». В июне 1611 г. вынос мощей святой Женевьевы торжественной процессией рассматривался как счастливое событие, равно как и то, что в кортеже участвовала рака святого папы Клемента, одного из святых патронов церкви Сен-Северен, «архипресвитерского прихода университетского квартала», не выносившаяся в Париж с 1580 г. Эти три произвольно выбранных примера иллюстрируют роль святых мощей, рассматриваемых в качестве «даров Бога, который попустил обнаружить их как вестников отпущения и прощения». Причем роль и сила святого «в общине заключена, главным образом, в решимости последней поверить в то, что она сочтена Богом достойной того, чтобы ей было явлено присутствие святого».

Оригинальность парижских святых реликвий заключалась в том, что они принадлежали к двум различным системам – королевской и общинной, связь между которыми позволяла вести постоянный мистический диалог между монархией и городом. Топографически этот диалог разворачивался, с одной стороны, между аббатством Сен-Дени и Сен-Шапель, расположенной во Дворце правосудия, и собором Нотр-Дам вместе с приходскими церквями – с другой. Встреча обеих систем служила поводом для прославления парижской общины, вплоть до того времени, как «ритуальная революция» не разрушила эту систему и коллективная связь с сакральным начала уступать место новым, политически контролируемым формам набожности и новым формам демонстрации взаимозависимости.

Корпоративный католицизм конструировался прежде всего вокруг убеждения (énoncé) о слиянии Corpus Christi (Святых даров) с Богом, что перемещало божественность с небес в самое сердце общины. Второе убеждение, связанное с первым, основывалось на том, что всякий образ святого, а уж тем более его мощи или иные реликвии не столько представляют, сколько провозглашают реальное присутствие святого. Доказательства истинности этих убеждений заключались в чудесах, творимых благодаря благочестию, которое порождал образ. Сила молитвы верующих полноценно участвовала в чуде: отличие образа от идола и было в безрезультатности молитв, обращаемых к последнему. Рациональность католической корпоративной символики носила кольцевой характер, но оттого не была менее убедительной для современников и служила надежным руководством для политического действия. В Париже «гражданская религия» (la «religion civique») освящала сложную и благодатную социальную почву, сдобренную разнообразием очагов поклонения.

Культ первых парижских святых мучеников – Дионисия, Элевтра и Рустика – лег в основу создания династического святилища в аббатстве Сен-Дени, тесно ассоциируемого с французской монархией.

Но святые мученики были и патронами всего парижского диоцеза. Ведь сама святая Женевьева возвела первую церковь на их могилах. Показательно, что большое братство Богоматери, объединявшее парижских клириков и буржуа, помимо двух сотен парижан, короля и королевы, включало еще и шесть буржуа Сен-Дени из числа коренных жителей. Святой Дионисий был весьма важен для парижской общины. Как минимум до 1426 г. на открытие ярмарки в Ланди в Сен-Дени являлся епископ Парижский во главе пышной процессии, несшей основные реликвии Парижа.

Королевский смысл культа Дионисия переживает кризис в XV в. – слишком активно святой «дружил» то с англичанами, то с Карлом VII; в итоге опека святого Дионисия над королевством была как бы «превзойдена». Однако ритуал выноса и вноса мощей святых мучеников монастыря Сен-Дени, сопровождавший начиная с XII в. поднятие орифламы, которой прикасались к священным реликвиям, сохранял за святым Дионисием роль «духовного регента» королевства даже и после того, как король перестал брать орифламу во время «священных войн»[25].

Этот важный элемент «королевской религии» прослеживается вплоть до 1571 г. (с 1483 г. вплоть до этой даты было проведено 14 церемоний). Отправляясь на войну, король организовывал процессию, приказывая принять в ней участие Парламенту, Палате счетов, «корпусу города», в сопровождении «видных горожан», представлявших кварталы Парижа. Процессия шла в аббатство Сен-Дени, где реликварии святых мучеников извлекались из крипты и выставлялись на большом алтаре. Они оставались там до возвращения короля, празднуемого новой процессией. Первые сеньоры королевства несли в этой процессии королевские регалии, король в полном парадном облачении возвращал мощи на место. Церемония должна была «показать, что указанные короли являются публичной персоной и главой народа и что поклонение носит всеобщий характер».

В сентябре 1567 г., когда аббатству угрожали протестанты[26], оно укрыло свои реликвии в Париже, и через год они вместе с обычными парижскими реликвиями были вынесены в процессии Святых даров, причем за ними несли королевские регалии, также доставленные из Сен-Дени. И несли их принцы крови, за которыми следовал сам король. Таким образом, мощи из аббатства Сен-Дени заняли место в большом королевском и городском церемониале. В 1571 г. король торжественно доставил реликвии в аббатство и возложил их на место. Но это произошло в последний раз.

1 января 1589 г. реликвии вновь были укрыты за стенами Парижа, но на сей раз их спасали от самого короля-вероотступника. 30 июня 1589 г. эти мощи участвовали в крестном ходе, призванном защитить город от армий Генриха III и Генриха Наваррского. Реликвии из аббатства, а также голову св. Дионисия и раку с мощами св. Людовика несли советники Парламента в пурпурных мантиях. По сравнению с процессией 1568 г. новизна заключалась в инверсии – мощи святых предстоятелей королевства были поставлены на службу ритуалам Лиги, выступившей против короля.

Мощи вернули в Сен-Дени после Вервенского мира 1598 г. Но процедура эта была «смазана». В 1615 и 1636 гг. в связи с военной угрозой эти реликвии вновь укрывали за стенами Парижа, но их рассматривали уже не как чудотворных защитников, а просто как ценные объекты, которые надо спасти от грабежа. Характерно, что в 1626–1628 гг. алтарь святых мучеников, этот «монумент набожности аббата Сугерия», планировали снести, чтобы на его месте возвести новый алтарь по последней моде. Ясно, что эта страница в истории корпоративной королевской символики была перевернута во время Религиозных войн. Людовик XIV лишь довершил вековой процесс, переоборудовав в 1686 г. древнее аббатство в Сен-Сирский пансион девиц, находившихся под покровительством мадам де Ментенон.

Королевская парижская система сочленена была с реликвиями собора Нотр-Дам («политического сердца королей») и Сен-Шапель. Короли, включавшие поклонение реликвиям в свои «торжественные въезды», превратили эти церкви в наиболее почитаемые святилища Запада. Так, Святая капелла хранила королевские мощи – голову св. Людовика и голову Карла Великого. Богатые церкви Сен-Жермен д’Оксерруа (близ Лувра) и Сен-Поль (близ одноименного дворца) были по сути лишь приходскими церквями Франциска I, Генриха II, ближайшими к их месту жительства, в то время как Сен-Шапель, капелла старого королевского дворца, позднее ставшего Дворцом правосудия, служила