Варфоломеевская ночь - Алекс Мартинсон

хранительницей публичной памяти монархии, ведь там располагалась и «Сокровищница хартий». Поэтому привычный маршрут королевских процессий пролегал из Сен-Шапель к Нотр-Дам. Позже, во времена Генриха III, маршрут изменился – из Нотр-Дам процессия направлялась на Левый берег, к Большому монастырю августинцев. Именно там заседал рыцарский орден Святого Духа, основанный Генрихом III в 1579 г. И только дважды экстраординарные обстоятельства вынуждали королей менять традиционные маршруты. 21 января 1535 г. процессия с участием Франциска I двинулась из Сен-Жермен д’Оксерруа (т.е. из «личной» церкви короля), чтобы подчеркнуть персональный аспект королевского покаяния после знаменитого «дела афиш». В 1549 г. Генрих II, начиная борьбу против еретиков, намеренно повторил жест своего отца, двинувшись на сей раз из «своей» церкви Сен-Поль.

Помимо поклонения общекоролевским святыням, парижская община чтила собственных святых патронов и защитников – св. Женевьеву, св. Марселя. К тому же каждая городская религиозная организация имела свои реликвии, свои хоругви, свои иконы; отправляя литургию, местное духовенство сохраняло большую автономию. Чудеса, явленные в Париже, вызывали культ местных реликвий, почитаемых почти исключительно в этом городе. И XVI век был весьма изобретателен по части подобных местных культов. «Чудо Ланди», свершившееся с гостией, похищенной злоумышленником из церкви Сен-Жерве, было неизвестно за пределами Парижа, да и в самом городе оставалось популярным в основном лишь в приходе Сен-Жерве. Новой священной реликвией стали осколки статуи Девы с улицы Сицилийского короля, разбитой неизвестным иконоборцем в 1528 г. Под именем Нотр-Дам-де-Суфранс эта статуя была помещена в ту же церковь Сен-Жерве, где стала творить чудеса.

В Париже существовала автономная приходская система процессий, но, в конечном счете, она была включена в единое городское «наследие святости» и связана с крупными общегородскими святилищами, в первую очередь с собором Нотр-Дам и аббатством св. Женевьевы, между которыми пролегала главная ось парижской набожности. Впрочем, полная история парижских процессий еще не написана, к тому же процессии не обязательно носили публичный характер – многие из них проходили внутри церковной ограды.

Несмотря на партикуляризм городских культов, город мог мобилизовать локальные ресурсы сакрального. Так, в 1556 г., во время празднования перемирия с Империей, в церкви Сен-Жан-ан-Грев (в этом приходе находилась Ратуша) была организована процессия, в которой нищенствующие монахи и монахини из обители «Белых накидок» (les Blancs Manteaux) несли «главу св. Гильома», клирики из церкви Сен-Жан – «главу св. Иоанна» и «раку св. Поликарпа» среди прочих реликвий… Характерно, что в тот раз в процессии не были представлены «королевские» реликвии, равно как в ней не участвовали члены суверенных курий. Вся процедура носила чисто муниципальный характер.

Как правило, все же всеобщая процессия предполагала соединение королевской и муниципальной ритуальных систем. Тогда отмечаемое событие подчеркивало королевский, столичный характер города, и королевская власть играла в этом случае активную роль. Однако у города и Муниципалитета имелись определенные возможности для проявления самостоятельной инициативы. Так, Муниципалитет и весь «корпус города» присутствовали на похоронах епископа Парижского Франсуа де Понше, без всякого на то королевского предписания. «Но они шли исключительно в знак того, что указанный Понше при жизни был их прелатом и пастырем»[27]. Город действует в данном случае самостоятельно, но все же вынужден оправдываться. Не был лишен смысла и вопрос о «народном» давлении на организаторов церемоний. На похоронах яростного проповедника Франсуа Ле Пикара, декана церкви Сен-Жермен д’Оксерруа, король вовсе не собирался отдавать приказ об организации генеральной процессии. Однако и Парламент, и Палата счетов, и Муниципалитет, и все парижское духовенство приняли в ней участие. Причину этого можно усмотреть в единодушном проявлении солидарности городской общины, которая до всякой канонизации желала поместить его на алтарь святости. Едва остыв, тело становилось объектом народной беатизации (многие, особенно крестьяне, хлынувшие в город из окрестностей, стремились прикоснуться к гробу проповедника), Муниципалитет же был совсем не против того, чтобы город обрел еще одного небесного предстоятеля.

Реликвии придавали трансцендентное измерение общинному воображению парижан. Аналогия между поклонением реликвиям и культу святой гостии вытекала из самой природы корпоративного католицизма. Секретарь Ратуши делает поэтому весьма характерную оговорку, описывая генеральную торжественную процессию, организованную королем, «в которой несли прекрасные реликварии – в особенности святое причастие с алтаря, святой терновый венец и крест победы». Обычно реликвия воспринималась как дополнение к Corpus Christi или как его субститут. Главной задачей была наглядная демонстрация вечного соучастия общины в таинстве божественной жертвы. Распространенные в ту пору верования не делали различия между таинствами (установленными Христом и дающими благодать) и сакраменталиями (установленными церковью и дающими лишь духовный эффект)[28]. Столь характерная для Парижа «процессия-месса» осмыслялась как своего рода причастие святыми (т.е. как трансцендентная связь, объединяющая как живых, так и мертвых членов «общины верных» в единое мистическое тело, глава которой – Христос) и вселяла уверенность в божественном вмешательстве. На исходе средневековья этот общинный аспект мессы обрел столь яркий коллективный смысл, что позволял, в частности, использовать литургию для демонстрации отношения к «врагам». В Париже во время процессии по случаю сожжения «врагов католической веры» (catolice fidei inimicis) в 1549 г. купеческий прево разъяснял королю, что парижанин не может быть еретиком: «…все плохие христиане, возмутители церковного согласия, могут встречаться среди толп народа, во множестве нахлынувшего на Париж отовсюду, но никак не среди жителей этого вашего доброго города, каковой по благодати и доброте Божьей, с вашей, Сир, помощью и благодаря заслугам ваших предшественников до сего дня охраняем от соблазна лживых доктрин…»

Корпоративный католицизм, по всей видимости, был связан концепциями посредничества-предстояния, столь характерными для «Осени Средневековья». Нарастание покаянной тоски вело к умножению числа святых заступников и стремлению быть как можно ближе к ним. В стремлении мирян заменить монахов в организации ритуалов заступничества заключался источник обмирщения культов. Так, в 1525 г. была создана «компания носильщиков раки св. Женевьевы» из числа буржуа, сменивших в данной миссии монахов этого аббатства.

Подобно тому, как близость к святой гостии понималась в качестве залога эффективности коллективного моления, физический контакт с мощами воспринимался как условие действенности индивидуальных молитв. Когда Гент решили наказать за мятеж 1467 г., то почитатели одного из патронов города, св. Льевина, были лишены права нести реликварий с его мощами и должны были во время процессий помещать его на возок. По окончании процессий св. Женевьевы народ (особенно больные) проходил под ракой и в ожидании чуда целовал ее или прикасался к ней своими четками. Во время похорон уже упоминавшегося фанатичного проповедника Франсуа Лепикара «бедняки и простецы, принимая во внимание святость его учения и жизни, прикладывали к его рукам свои молитвенники и четки».

От имени всей городской общины выступал по преимуществу Муниципалитет как церемониальный корпус, ответственный перед реликвиями. Купеческий прево и эшевены сопровождали во время процессий как реликвии св. Женевьевы, так и королевские реликвии из Сен-Шапель. Привилегированное место Муниципалитета, этого «тела города», в ритуальной системе дополнительно подчеркивалось во время процессий при помощи свечей. Большие и малые свечи, которые несли участники шествия или молебна, были снабжены гербами города. Одно и то же пламя служило почитанию Бога и было символом привилегированной общины, заботящейся о публичном культе. Гербы украшали все свечи, поставляемые муниципальным бакалейщиком; очень многие шествия мирян приобретали, таким образом, муниципальную тональность. Мощи в реликвариях тонкой ювелирной работы, напоминающих еще и о благочестивых связях гражданской и религиозной общин с богатыми донаторами, участвовали в феерии, в которой город, украшенный коврами и гобеленами и оживляемый пышными кортежами, был воодушевлен обещанием загробного мира.

Парижане и их святые были тесно связаны, но эта связь осуществлялась по-разному в зависимости от