Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

– Перво-наперво вознесем хвалу Аллаху за Его щедрость.

Яхья сказал – как скомандовал и вынул ветхий Коран из кармана своей дишдаши. Священная книга досталась Яхье от дедушки, который много лет назад ухаживал за этими оливами. Неграмотный Яхья получал удовольствие, созерцая арабскую вязь; суры же он знал наизусть.

Мальчики, склонив головы, нетерпеливо слушали стихи из Корана; затем, с отцовского разрешения, пустились наперегонки к давильне.

Басима водрузила на темя корзину оливок, в каждую руку взяла по сумке с посудой и остатками обеда и вместе с другими женщинами, которые так же, как она, не склоняясь под тяжестью, несли на головах вещи, начала спуск с холма.

– Да пребудет с тобой Аллах, Умм Хасан, – крикнул ей вслед Яхья.

– И с тобой, Абу Хасан, – отозвалась Басима. – Не задерживайся.

Оставшись один, Яхья уселся лицом к ветру и поднес к губам нэй. Мелодия, лившаяся из круглых отверстий, щекотала ему подушечки пальцев. Играть на этом древнем инструменте – разновидности флейты – его научил дед. Вдыхая жизнь в тонкую трубочку, Яхья чувствовал себя неотделимым от своих предков, от бесчисленных урожаев, от этой земли, от солнца, времени, любви и всего, что есть в нашем мире благого. И, как всегда, уже на первой ноте он закрыл глаза и вскинул брови в извечном изумлении перед волшебством, которое творят эта дудочка, вырезанная вручную, и его собственное дыхание.

Через несколько недель после сбора урожая Яхья и сыновья укомплектовали старенький грузовичок. Главным образом его нагрузили миндалем, инжиром, различными цитрусами и овощами, но также и оливковым маслом.

Эту гору добра Хасан увенчал виноградными гроздьями как самым деликатным товаром.

– Сам знаешь, сын, не нравится мне, что ты едешь в такую даль – в Иерусалим, – заговорил Яхья. – Ведь до Тулькарма всего несколько километров, да и бензин стоит дорого. Даже Хайфа – и та ближе, а рынки тамошние не хуже иерусалимских. Притом никому не ведомо, в каких кустах засел песий сын сионист и какому ублюдку-британцу взбредет остановить тебя. Зачем же тебе непременно надо в Иерусалим?

Яхья, впрочем, знал ответ.

– Все ради встречи с Ари, так ведь?

– Яба, я ему слово дал, что приеду, – сказал Хасан с мольбой в голосе.

– Что ж, ты уже мужчина. Будь осторожен. Пусть твоя тетушка возьмет все, что ей приглянется в этом кузове, да смотри, передай ей, что мы ее в гости ждем, – напутствовал Яхья сына и обратился к водителю, известному всем в селении и чертами лица выдающему родство с самим Яхьей. – Поезжай, сынок, и да хранит тебя Аллах.

– Да продлит Аллах твои дни, амму Яхья.

Хасан приложился губами к отцовской руке, затем поцеловал его в лоб; эти проявления почтительности преисполнили Яхью любовью и гордостью.

– Да взирает Аллах с улыбкой на тебя, сын мой, и да будет тебе защитником во все дни твои, – произнес Яхья, когда Хасан забрался в кузов.

Машина уже трогалась, и вдруг верхом на Гануше, своем обожаемом арабском жеребце, без седла, прискакал Дарвиш.

– Давай наперегонки. Я дам тебе час форы, ведь машина тяжело нагружена, – предложил Дарвиш брату.

– Тебе, Дарвиш, впору с ветром состязаться, а не с этой старой развалюхой. Вперед! Встретимся в Иерусалиме, в доме амту Сальмы.

Хасан проследил, как умчался его брат – хатта плотно сидит на голове, но ее концы полощутся на ветру, хватая ветер. Лучше Дарвиша никто не держался на конской спине на мили вокруг – а может, и во всей Палестине; Гануш был самым быстрым скакуном из всех, каких случалось видеть Хасану.

Пыльная дорога шла через лесистые холмы, зачарованные ароматами цветущих лимонов и камфорных деревьев, погруженные в безмолвие. Хасан развязал кисет, который ежедневно наполняла Басима, взял щепотку липкой смеси, поднес к носу. Сделал вдох, настолько глубокий, насколько позволяли пораженные астмой легкие. Кислород уже распространялся по его венам, когда он открыл одну из книг, что миссис Перлштейн, матушка Ари, велела ему прочесть.

Глава 2. Ари Перлштейн

1941

Ари ждал у Дамасских ворот, там, где четырьмя годами ранее мальчики как раз и познакомились. Ари был сыном профессора, который бежал из Германии, страшась нацистов, и обосновался в Иерусалиме. Здесь Перлштейны сняли домик у одного почтенного палестинца.

Хасан и Ари подружились в 1937 году. Дружба завязалась на рынке возле Баб аль-Амуд. С томиком арабских стихов Хасан устроился за повозками, в которых горами лежали фрукты, овощи и помятые жестянки с оливковым маслом. Большеглазый еврейский мальчик, робко улыбаясь и прихрамывая, сделал несколько шагов к Хасану. Хромота была наследием фашизма: нога неправильно срослась, а сломал ее молодчик в коричневой рубашке. Мальчик успел купить большущий помидор; теперь он вынул перочинный ножик, разрезал помидор надвое и половину протянул Хасану.

– Ана исми Ари. Ари Перлштейн, – сказал он.

Заинтригованный Хасан принял дар.

– Гу дэй, сэр. Шалом! – сказал он, исчерпав свой запас неарабских слов, и кивнул Ари Перлштейну – мол, садись рядом.

Ари знал несколько фраз на арабском, но общаться вербально мальчики не могли. Сблизило их чувство собственной неполноценности.

– Ана исми Хасан. Хасан Яхья Абульхеджа.

– Салам алейкум, – отвечал Ари. – Что это за книга у тебя? – продолжал он по-немецки.

– Бук, – пояснил, не поняв, Хасан. – Дисис бук.

– Йес, – последовал ответ на английском языке. – Китаб. Бук арабик.

– Йес.

Они засмеялись и вернулись к поглощению помидора.

Так, осененная тенью европейского нацизма и углубляющейся пропастью между арабами и евреями, здесь родилась эта дружба. А невинные двенадцать лет, поэтическое уединение с книгами и равнодушие обоих мальчиков к политике стали ее прочной основой.

Через несколько десятилетий, когда друзей разделила другая война, Хасан рассказал своей младшенькой, Амаль, об Ари Перлштейне.

– Он был мне как брат, – вздохнул Хасан, закрывая книгу – подарок Ари в их отроческую осень.

Хотя со временем Хасан сильно возмужал, в двенадцать лет он был хилым и болезненным. Его легкие при каждом вдохе издавали хрип и свист, что мешало влиться в одну из уличных ватаг. С трудом дышащий и оттесненный на обочину нормальной мальчишеской жизни, он не участвовал в буйных забавах своих сверстников. А хромоногий Ари был в классе объектом безжалостных насмешек. Хасан и Ари мигом угадали друг в друге эту постоянную готовность ретироваться; каждый уже в раннем возрасте построил себе собственный мир, обрел убежище среди книжных страниц, нашел общий язык с поэтами, эссеистами, философами.

Так одна утомительная поездка в Иерусалим стала желанным еженедельным путешествием, ведь Хасан знал, что Ари ждет его, что они часами будут выговаривать слова