Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— Как так едем неправильно, когда вон впереди уже и башни Детинца видны, вот и поворот знакомый, вот и ворота и ров. Отсюда Прискуплей–улицей прямой путь к святой Софии. А людей в самом деле нет…

Семен выехал вперед, в воротах задержался.

«Что такое? — уже с тревогой думал он. — Даже стража в воротах куда–то подевалась».

Поехали дальше.

Тишина и безлюдье, и только у самой Софии до них донесся гул. Семен увидел запруженную народом площадь.

«Вече!»

Семен решительно остановил коня, к нему подъехал Тютчев.

— Ты чего, Семен, ровно бы встревожился?

— Встревожишься! Вишь, вече собралось у святой Софии, а место ему за рекой — на Ярославовом дворище.

— Что за беда?

— Беда аль нет, не знаю, а, не спрося броду, в воду лезть нечего. Обожди, надо разведать.

Семен соскочил с коня, подошел к новгородцу, сидевшему на лавке около забора.

— Эй, друг! Почему вече собралось не на месте?

Новгородец нехотя повернул голову.

— Приезжий?

Семен кивнул:

— Да.

— Отколь наши порядки знаешь?

— Я в Новом городе не впервой.

— По торговому делу?

— Нет, с грамотой к посаднику.

— Ну и поезжай к посаднику. Вон он на площади.

Семен почуял в ответе плохо скрытую вражду. Спросил без обиняков:

— Аль неладно у вас в Новгороде?

— Не твоя печаль, — оборвал новгородец и закрыл глаза, точно ему на Семена и глядеть тошно стало. Откинув голову, он приткнулся затылком к забору и застыл, замер, только под задранной бородой изредка двигался кадык. Семен вгляделся: лицо серое, на тонкой шее кожа висит складками, глаза запали, и как–то сразу все понял, повернулся, пошел к обозным телегам. Мимоходом увидев нетерпеливый взгляд Тютчева, предупреждающе поднял руку:

— Не замай!

Покопавшись в телеге, Семен вернулся к новгородцу с караваем хлеба.

— Ну–тко, дядя, отведай нашего московского.

Новгородец вздрогнул, открыл глаза.

— Вижу, вижу, оголодал, — говорил ему Семен.

В лице мужика что–то дрогнуло, будто заплакал он, но глаза остались сухими. Схватив каравай, он отломил краюшку, давясь, принялся глотать непрожеванные куски, а сам, тревожно озираясь, запрятывал каравай под кафтан.

— Ребятишки дома у меня…

Потом шепнул Семену на ухо:

— Не ходи к святой Софии! Не ходи! Там москвич может и головы не сносить.

Семен расправил плечи, засмеялся:

— Посмотрел бы я на того новгородца, который посмеет на послов московских напасть. Ты зря не пугай.

Мужик вцепился Семену в рубаху.

— Да не пугаю я! Аль не видишь: у святой Софии боярское вече собралось, мы, вишь, не желаем у тверичей Торжок отбивать.

— Испугались господа новгородцы!

— Нет, иное! Князь Михайло подвоз хлеба перехватил. Ныне в Новом городе хлеб дорог, меньшим людям от того зло, а вятшим благо. Мы втридорога хлеб продаем, мошны набиваем.

— Кто мы–то? Что–то не похоже, чтоб ты боярином или купцом был.

— Я? Я–то, конешно, боярский холоп. Вон мне боярин Онцифор Жабин приказал быть у святой Софии, я и пришел, как не пойдешь. А только тошно мне слушать боярскую брехню. Плетут тенета народу, а послушать, так о Новгороде пекутся. Вишь, с князем–де Михайлой бороться мы немочны. Срам! Ну да ничего! Бог даст, бока нам наломают.

— Кому нам–то?

— Кому? Коли до драки дойдет, то мне попадет всяко раньше, чем боярину Онцифору. Для того он меня сюда и пригнал. Будь я вечником, ушел бы за Волхов, там вольные люди на Ярославовом дворище собрались. Там с Михайлой Тверским мириться не хотят! Впрочем, и там не без сучьих сынов. Вон боярин Александр Аввакумович ныне с боярами разлаялся и, к народу за Волхов пошел. А почему? В Торжке у него онбары, а тверичи, не будь плохи, онбары те повыгребли. У Сашки заместо товаров одни ключи остались. Сашка, само собой, взвыл.

Подталкивая Мелика в спину, мужик твердил:

— Туды поезжайте, за Волхов, переулочком.

Семен только головой покачал, подошел к коню, вскочил на седло, повернул в переулок. За ним тронулись остальные москвичи. Мелик тревожно озирался по сторонам.

«Весь переулок в сажень шириной, в такой щели нападут — беда!»

Однако ничего, обошлось. Дома расступились, за углом блеснул Волхов. Новгородец сказал правду: переулок выводил к мосту. «Но что это?»

Семен, натягивая удила, начал пятить коня за угол последнего дома. Рука сама потянулась к мечу, и, лишь тронув рукоять, Семен опомнился, отдернул руку.

— Что такое? Что такое? — твердил Тютчев.

Но Семен молчал, глядел, как толпы народа валили с Софийской площади навстречу толпам, катившимся с того берега. На мосту они столкнулись. Рев повис над Волховом. Какого–то новгородца вскинули над толпой, швырнули в воду…

— Что такое? — повторил Захар.

Мелик наконец оглянулся. В глазах у Семена плясали веселые искры.

— Гляди, два веча сошлись. Господа новгородцы друг друга кулаками вразумляют. Теперь смотри, чья возьмет…

7. НА ВОЛХОВСКОМ МОСТУ

— Бей, братцы, боярских приспешников!

— Круши ребра!

— Ой, други, раскровянили!

— Сашка, очумел? Своих бьешь!

В самом деле: Александр Аввакумович, норовя ударить противника покрепче, так развернулся, что с двух приятелей шапки сшиб, а третьего и совсем употчевал, угодил кулаком в глаз. А кулак в рукавице, а в кулаке медная гирька зажата. От такого кулака глаз сразу заплыл багровым фонарем.

Не успел Александр Аввакумович оглянуться да плюнуть с досады, как ему самому в челюсть въехали. Сашка взревел зверем и давай ломить.

Прячась за своих холопов, Онцифор Жабин кричал:

— Сашка, срамник! На лучших людей пошел, с голодранцами связался. Эх ты, боярин! Рожу те разбили, жди — башку оторвем!

На Сашкином пути встал ледащий мужичонко. Сзади его толкал Онцифор:

— Вдарь!

Мужичонко вдарил. В ответ Александр Аввакумович хватил его кулаком под вздох. Мужичонки как не было, скрючило его в три погибели, повалился на помост. Так и вышло по слову, которое он Семену Мелику сказал: до драки дошло — попало ему раньше, чем боярину Онцифору. Но и