Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

class="p1">Всадники на самом деле гнали. Были то остатки сотни Семена Мелика, вел их Игнатий Кремень. У шатра, увидев Дмитрия, он спешился, пошел враскачку на одеревеневших, плохо слушающихся ногах.

— Княже!

— Слушаю, Игнатий.

— Вчерась не велел мне Володимир Андреевич ордынцев гнать, велел ехать на закат, сведать, где Ягайло.

— Ну? — У Дмитрия перехватило дыхание.

— Сведал. Вчерась Ягайло был отсель в дне пути, на один день опоздал нечестивый.

Дмитрий шептал побелевшими губами:

— Значит, подходит Ягайло, значит, вновь биться русским людям. Тяжко–то как! Оскудела земля Русская ратниками, лежат они мертвые…

— Не тревожься, Дмитрий Иванович, непошто. Повернул Ягайло. Бежит без оглядки, даже блеска мечей наших не увидав, лишь про славу Куликовской битвы услышав. Бежит!

Дмитрий тряхнул головой, будто беду с шеи скинул.

— Спасибо, Игнатий. Отдохни сегодня. Чаю, устал?

— Как не устать, но и отдыхать не время.

— Что так?

— Надо Семена Мелика сыскать.

— Нашел его Ваня. Он и Фому нашел. Да вон он, видишь, недалече сидит.

Игнатий разглядел сгорбленную спину Вани, пошел, кружа между телами. Ваня сидел на корточках над телом отца. Закаменел. Игнатий, подойдя, опустил руку ему на голову. Ваня дрогнул, взглянул на Кремня, хотел что–то сказать и не сказал.

Семен лежал без панциря. На глазах, придавливая веки, две тяжелые из прозеленевшей меди татарские деньги. По обрубленным краям монет [1484] Игнатий понял: «Не добыча». Понял: Ваня хочет, чтоб ничто ордынское отца не коснулось.

Глядел Игнатий в спокойное, суровое лицо Семена, чувствовал, как мутнеет в глазах от слез.

— Что делать, сынок, — тихо сказал Кремень, — слов утешения у меня нет, иное скажу тебе: будь таким же! Смотри, сумей! Будь таким же, не щадя себя, береги Русь…

Замолчал. Молчал и Ваня. В тишине до слуха Игнатия дошел шепот:

— …О, жаворонок–птица…

Игнатий увидел Софония, старик, прикрыв глаза рукой, глядел в небо, шептал:

— …О, жаворонок–птица, красных дней утеха, взлети под синие небеса, воспой славу…

Кремень хотел окликнуть, но смолчал — понял: не в небо, в грядущее смотрит Софоний, о славных делах быль слагает, от древней скорби «Слова о полку Игореве» [1485] к новым, светлым напевам идет, [1486] чтоб вспоминала Русь путь от поражений к победе над дикой степью, чтоб помнила Русь подвиги сынов своих, множила их в веках.

Быстро летели облака в небе. В глазах Софония то облачная хмурь отражалась, то голубели они.

Ветер летел над полем, легко трогал стяги. Русские стяги. Устояли они в битве…

…От тех дней столетия протекли, а слава народа–свободолюбца и поныне не меркнет, поныне ратной трубой поет.

СТРАНИЦЫ НАРОДНОЙ ГЕРОИКИ

(О романе «Зори над Русью» и его авторе)

О книгах исторического жанра говорят порой с некоторым предубеждением:

— Дела давно минувших дней…

Так ли это?

Советский исторический роман наследует славные традиции русской литературной классики, которая всегда была связана с современностью, служила передовым общественным идеалам.

Пушкин в «Капитанской дочке» обратился к событиям полувековой давности. Однако едва ли в ту пору, когда свирепствовала самодержавная реакция, какое–либо другое произведение звучало так смело и своевременно, как эта повесть из эпохи крестьянской войны под водительством Емельяна Пугачева.

Вольная Запорожская Сечь неодолимо влекла художественное воображение Гоголя. Но воспетая им героика прошлого была и своеобразным предвестием будущего. Недаром горьковский Коновалов, слушая «Тараса Бульбу», вспоминает Степана Разина — легендарного бунтаря, заступника трудового люда.

Декабристские поэмы Некрасова меньше всего отвечали требованиям благонамеренной историографии. Каждое слово в них, по признанию самого поэта, — прославление революционного дела, вопреки «цензурному пугалу, повелевающему касаться предмета только сторонкой».

Нет, бесстрастным летописанием никогда не грешила русская классическая литература!

Тем более не свойственно это литературе социалистического реализма. Повествуя о минувшем, современные произведения исторического жанра помогают глубже осознавать настоящее, зорче всматриваться в грядущее. Разве «Петр I » А. Толстого или «Цусима» А. Новикова–Прибоя, «Переяславская рада» Н. Рыбака или «Степан Разин» С. Злобина — холодный, равнодушный слепок былого? «В том и сила марксистского мышления, — писал А. Толстой, — что оно раскрывает перед нами правду истории и ее глубину, и осмысливает исторические события».

Все это не лишне напомнить, ведя речь о книге М. Рапова «Зори над Русью». Хотя в подзаголовке автор и называет ее «повестью лет, приведших Русь на Куликово поле», произведение это, несомненно, относится к жанру эпического романа.

Михаил Александрович Рапов родился в 1912 году в волжском городе Рыбинске. Инженер–педагог по профессии, он с увлечением занимается и литературным трудом. За плечами у него — большая, интересная жизнь. «Кончил среднюю школу в 1929 году, — сообщает М. А. Рапов в автобиографии. — К тому же времени относятся мои первые литературные опыты. Между школой и институтом лежат четыре «пестрых» года, когда я работал землеустроителем, хронометражистом, младшим научным сотрудником в гидробиологической экспедиции и наконец художником… Первые строки «Зорь» написаны 8 сентября 1940 года, то есть в день пятьсотшестидесятилетия битвы на поле Куликовом… За время работы над книгой (а это без малого семнадцать лет! — В. Р.) основательно изучил XIV век, и не только с точки зрения истории: пришлось много поработать, знакомясь с памятниками материальной культуры, в частности с памятниками архитектуры, к которой я всегда был неравнодушен».

Поиски темы, присущие каждому писателю, наметились у Рапова уже в ранних стихотворных опытах:

Ну вот — и путь окончен дальний,

И цел обоз, и конь не хром,

И в замки знати феодальной

Везу я пряности и ром;

Везу сокровищ изобилье:

Далекого Дамаска сталь,

Испанский бархат из Севильи

И из Венеции хрусталь…

Но все готов отдать без стона —

Лишь только б сохранить в пути

Крупинки Лунного Дракона,

Который спрятан на груди.

Пускай крупинки эти малы,

И сном волшебным он заклят —

Рождают золото металлы,

Когда