Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Дарник слушал и переводил горькие слова Быстряна на жизнь Бежети. Как у них там беспричинная сварливость друг к другу была общепринятой, как Смуга Лысый был, в общем-то, безобидным старостой, но все сравнивали его со Смугой Везучим и всячески злопыхали за его спиной, как во время большого лесного пожара все селище дружно вышло к своей Засеке рубить поперечную движению огня просеку и вовремя спасли себя. Даже про лучших людей верно. Кроме Маланки, из женщин во всей Бежети могла читать только шептуха Верба, и ее тоже считали полупомешанной. Вот уж точно – не будь их с матерью изгнания из селища, никогда бы не обрел он своего характера и цели. Равнялся бы на всех и был как все.

Тесное пребывание на торговом судне сближало ватагу гораздо быстрей, чем путешествие по лесным тропам. Уже к вечеру оба хлыновца ничем не отличались от купеческих гребцов, так же шутили и смеялись, так же слушали и исполняли все команды. Рыбьей Крови почти не приходилось вмешиваться, охотники и Меченый с Бортем самостоятельно и согласованно разбивали стан, ставили шалаши и ограждение, даже знали, чьи пары будут ночными сторожами. Дарнику оставалось только выбирать место для малого ристалища и проводить боевые занятия. Никто не возражал, на деле убедившись в полезности приобретенной ловкости. Раненые, и те старались не отставать. Изменились лишь некоторые склонности: если прежде все предпочитали упражняться с мечами, то теперь больше хотели научиться действовать лепестковым копьем. Меченый с Бортем, испросив разрешение и вооружившись точильными камнями, из двух самых неказистых мечей стали готовить лепестки для своих будущих лепестковых копий.

Сам Дарник тоже не прочь был поучиться. Достав парные мечи, примеривался, он старался вспомнить, как сражался ими в своем сне. Мечи были легкими и удобными, они будто сами просились опробовать себя в поединке. Быстрян, знакомый с этим оружием, показал, как именно нужно изогнутым перекрестием захватывать и выбивать из рук самого сильного противника любые мечи и секиры.

Он вообще оказался неоценимым помощником, этот тридцатилетний гридь, умел читать, знал умножение и деление и охотно занял место Лузги по обучению ватажников словенской грамоте.

Ночью, когда укладывались спать, Черна зачем-то услала Зорьку и задала Дарнику долго мучивший ее вопрос:

– А ты правда отдал бы меня лучшему воину из Хлына?

И такое в ее глазах было желание услышать приятный ответ, что Маланкин сын не решился сказать ей правду, заверил, что готов был уже в тот момент устроить хлыновцам ту резню, которую они получили на ладье. Черна с восторгом кинулась ему в объятия, а Дарник после этого долго размышлял: почему женщины такие наивные и почему им так хочется слышать о себе одни хвалебные слова?

Новый день принес еще более приятное плавание. Майское солнце уже прогрело воду, и путники несколько раз останавливались, чтобы просто искупаться. Но Рыбья Кровь и здесь не утратил свои военные замашки, распорядившись упражняться в плавании с оружием.

– Ну вот! И сам не отдыхает, и нам не дает, – пожаловался один из гребцов, чем вызвал дружный смех остальных.

Все жестокое и кровавое было окончательно забыто, раненые чувствовали себя заметно лучше, а сидячее скованное пребывание в ладье побуждало на остановках много и в охотку двигаться.

Если до сих пор окрестные места были дики и безлюдны, то сейчас все вокруг даже без присутствия людей говорило о том, что это край обжитой. Поваленные и сложенные рядами бревна, торфяные ямы, развешанные на деревьях борти, огороженные жердями поля и пастбища. Дважды без остановок проплывали мимо небольших селищ.

Когда чуть спал жар полуденного солнца, впереди показался широкий речной разлив, куда устремлялись воды реки, по которой они плыли.

– Это и есть Танаис, – объявил Быстрян.

Дарник ощутил легкое волнение: конец лесным пустошам, вот она, главная торговая река Русского каганата. Еще несколько верст, и будет пограничный град Перегуд.

Неожиданно Быстрян посоветовал ему пристать к берегу на ночевку:

– Лучше с утра пораньше и прямо на торжище.

Дарник понял, что он чего-то недоговаривает, и согласился, хотя другие ватажники не прочь были заночевать в городском посаде. Пока бойники разбивали стан, гридь отозвал вожака в сторону.

– Что ты собираешься в Перегуде делать? И что будут делать остальные?

Дарник удивился, как это можно знать заранее, но, поразмыслив, решил, что в своих опасениях Быстрян совершенно прав. Но если бравый вояка ожидал, что молодой вожак спросит у него совета, то он глубоко ошибался. Дарник хотел все делать только сам.

Собрав хорошо поевших и отдохнувших ватажников, он обратился к ним с вопросом, хотят ли они остаться вольными бойниками или быть братством бойников, которые всегда заодно не только на ратном поле, но и в мирной жизни.

– А зачем ты нас спрашиваешь об этом? – удивились ватажники.

– А затем, что не хочу от вас удара в спину, – сказал Рыбья Кровь. – Если хотите быть вольными, то тут мы с вами и расстанемся. Я пойду своей дорогой, а вы выберете себе другого вожака.

Такой поворот ошеломил ватажников, как ни мало провели они с ним дней, но ни одной минуты не усомнились в его праве и умении командовать ими. Конечно, все захотели быть братством бойников, правда, некоторые попытались сперва узнать, что это такое. Дарник объяснил. Недовольным остался один Кривонос – все добытое добро принадлежало исключительно самому братству. Но и он не посмел возражать и, когда пришла очередь давать клятву на мече, проговорил ее вместе со всеми. По этому случаю вожак даже разрешил открыть два кувшина красного ромейского вина.

– Ну и ловкий же ты парень! – то ли похвалил, то ли упрекнул Дарника Быстрян, когда за общим галдежом их собственных слов мало кому было слышно.

Дарник охотно согласился: ловкий, так ловкий. Своей придумкой с братством он был доволен не менее, чем победой над негостеприимным Хлыном.

Ранним утром он собрал ватажников, чтобы наказать им в Перегуде держать язык за зубами – от этого теперь зависела их безопасность. Все оружие и доспехи были запрятаны поглубже под купеческими товарами, а раненые превратились в больных.

При вхождении ладьи в русло Танаиса стал виден сам пограничный град Перегуд: на высоком правом берегу ленточные крытые дубовые срубы с бойницами и трехъярусными башнями, а ниже, у самой воды, деревянная пристань с двумя десятками купеческих судов.

Едва их ладья пристала к пристани, как тут же