А дом наш и всех живущих в нем сохрани… - Адрей А. Сорокин

а теперь полюбишь как миленький. Свежие фильмы не очень-то блистали идеями. Вот на рыболовецком траулере обнаружили японских шпионов, вот в кубанском колхозе вражеский пособник решил истребить все стадо, вот на границе с Афганистаном ловят диверсанта. Кругом шпионы, враги и передовики производства.

– А ты что же думал? Искусство, Василий, отражает жизнь, – прихлебывая чай из блюдца, рассуждал Никифор Наумович. – Время сейчас тревожное, сам знаешь.

Никифор Наумович стал старшим наставником Пантелеева. Был он членом партии знаменитого ленинского призыва, активным общественником и хозяйственником. Василий всегда считал его своим советником по разным вопросам. Казалось, что он всегда рядом. Помогал замять вопросы о семье, когда его оформляли на работу в Комитет по делам искусств при Совнаркоме ССР. Трудные вопросы уже тогда были, как не быть. Брат – белогвардеец, отец – расказаченный элемент. Василий отхлебнул свой чай из чашки и закашлялся: вспомнил желтый листок с приказом о расстреле отца.

– Аккуратнее, – услышал он заботливый голос Петренко. – Егорушка, добрый человек, принеси-ка отцу салфетку, – позвал он Егора из соседней комнаты.

– Так вот, Василий, я к тебе, собственно, зачем зашел. Сейчас контры много разной развелось. Я тут с товарищами разговаривал, есть у них в тебе сомнения.

– Какие еще сомнения? Что не так?

– Да ты не заводись. Все пока так. Но ты же сам знаешь свою биографию. С семьей тебе не очень повезло, чего уж тут спорить.

– Опять, Никифор Наумович? Я же все что мог доказал. Разве мы не с вами Кубань от Врангеля очищали и на Перекопе грязь месили? Да у меня шрам на брюхе с того времени зудит.

– Ты, Василий, охолонись. Шрам твой никого не интересует. Товарищи знают все твои подвиги. До поры до времени все это очень ценилось. И то, что ты за расказачивание выступил, и что на поводу у белогвардейской семьи не пошел, и что порвал с прошлым, и что в люди выбился, служишь молодой советской республике, а не всякой швали. Но! – Петренко сделал паузу и выразительно посмотрел на дверь. – Пойми, Василий Платонович, много врагов. Ой как много. Надо быть начеку каждый день. Каждую минуту! Есть у товарищей сомнения, что ты связь держишь с контрой и мракобесной сволочью.

– Я… я… – Слова у Василия застряли в горле. Не проглотить, не выплюнуть. В этот момент горячая волна прошла по его лицу, хорошо, что он в тени стоял за настольной лампой. А то было бы уж совсем стыдно оправдываться ему перед наставником.

– В общем, Василий, я тебя, будем думать, предостерег. Пойду уже. Спасибо за чай. Надеюсь, не последний. Просто подумай хорошенько. А если что надумаешь, приходи, расскажи все как есть. Я и товарищей, каких нужно, приглашу, побеседуем по-дружески. Ты же знаешь, я тебе всегда готов помочь. Шрам твой, если ты помнишь, я на Перекопе и бинтовал. Помогу и сейчас, не боись.

Василий молча закрыл дверь за Петренко. Выключил свет в прихожей, и начало его колотить и трясти, как в лихорадке. Стиснул зубы, чтобы не закричать, домашних не пугать. Хотелось ему выть волком, орать так, чтобы стены рухнули. Облокотился на стену, а ноги сами подкосились, сполз на пол. Свернулся калачиком и начал кататься из стороны в сторону. Вой сдержать можно, а слезы уже градом катились. От безысходности, от глухой тоски.

* * *

«Если сегодня не приедут, успею», – подумал Василий. Визит Петренко был сигналом. Теперь приехать за ним могут в любой день. Вернее, в любую ночь. Черные воронки обычно приезжали по ночам. Никифор Наумович был все-таки старым товарищем. Понятно, что связан он там с кем-то в органах, иначе бы не совал свой нос во все дела. Если будет принято решение арестовать Пантелеева, то помешать он им не сможет, а вот предупредить – пожалуйста. С другой стороны, зачем его арестовывать, ничего плохого он не сделал, в диверсиях не участвовал, вражеским агентам не помогал. Он простой конторский служащий – теперь в комитете по делам искусств. Ну, кропает себе статьи о кино и театре. Что такого? Все вроде в русле социалистического реализма.

Время тянулось долго. Часы на стене пробили десять часов. В кабинет заглянула Елена. «Вась, ты чего не спишь? А Петренко зачем приходил? Что-то случилось?» – «Нет, все в порядке, иди, пожалуйста, спать. Просто голова разболелась. Сейчас попью чаю и немного поработаю». В кабинете темно, верхний свет выключен. Вольфрамовая нить в настольной лампе потихоньку потрескивает. На стену за Василием падает длинная тень. Он знает, что конец неминуем. Если придут, будут обыскивать всю квартиру. Важно спасти самое ценное. Документы. Деньги. Образ.

У них в семье именно так, буднично, называли эту икону – образ. Про образ знала только Елена. Больше делиться ему было не с кем, а от жены скрывать такие вещи невозможно, да и не нужно. Это был подарок отца. Василий только сейчас подумал, что от родителей больше не сохранилось ничего. Последняя ниточка, связывающая его с прошлым, рвать ее не хотелось.

С братом Петром они разошлись окончательно, уже повзрослев. Спорили до хрипоты, иногда и дрались. Что одному годилось, то другого раздражало. Иногда ругались по мелочам, а отца это выводило из себя. «Что вы, как два барана, трындите! – хрипел отец. – Вам еще вместе всю жизнь жить, а вы одну борозду вспахать не можете!» Отец вообще не привык к такому разладу. Они со своим корешем Серым друг друга с полуслова понимали. Недаром вместе и на войне выживали, и в миру работали. Отец всегда о такой товарищеской поддержке с детьми говорил. Да вроде и жили они в ладу все детство, а потом будто черная кошка между ними пробежала. Отец, когда отчаялся сыновей примирить, однажды позвал их к себе. Долго молча сидел, голову опустив. Василий с Петром замерли на лавке, думали, что отец умом тронулся, стали уже переглядываться друг с другом. А он, оказывается, молился – сказал «аминь» и перекрестился. Поднялся, прошел в горницу, в красный угол табурет поставил, встал на него и с полки старинную икону снял. Этот двойной складень он с войны привез. Соседка, тетка Пелагея, как увидела, глаз оторвать не могла: «Чудной образ у тебя, Платон. Богородица вроде наша, а вроде и нет. И Спас пронзительно так смотрит, будто в самую душу заглядывает!» Откуда отец образ взял, он потом рассказал. Другие трофеи тащили: тряпки женам, кольца золотые на продажу. А отец икону в ветоши привез и шрам во всю спину от турецкого ятагана. Если и было золото, то на иконе вокруг Христа. Образ светился неземной своей внутренней силой.