«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков

Вместо того чтобы войти в дверь, она медленно взлетела ко второму этажу и решительным жестом отодвинула от открытого окна своего супруга. Потом ступила на подоконник.

И двор опустел…

⠀⠀

⠀⠀

Послесловие редактора

Наш Кир, наш Игорь

У «Химии и жизни» всегда было много друзей, людей добрых и талантливых, и это, конечно, большая удача для журнала, да что там удача — счастье. А если с другом «Химии и жизни» еще и живешь в одном доме, тем более в одном подъезде, то это, согласитесь, счастье вдвойне. Вот так повезло редактору «Химии и жизни».

Они, Кир Булычев (Игорь Можейко) и редактор, не были близкими друзьями, скорее теплыми приятелями, и по-доброму соседствовали. Дарили друг другу вышедшие книги, а еще Кир Булычев, когда дети редактора входили в прыщавый возраст, специально для них делал дарственные надписи, чем особо умилял отца детей, а не их самих, ибо в юном возрасте до конца не понимаешь, кто бытует несколькими этажами выше (в прямом и переносном смысле).

Признаемся: памятуя о любви Булычева к «Химии и жизни», редактор позволял себя иногда (право слово — иногда) это чувство эксплуатировать, сугубо по-соседки, скажем, столкнувшись с ним во дворе или в лифте. «Игорь, не худо бы что-то дать для «Химии и жизни». Он давал, хотя и изредка, поскольку действительно был очень занят и литературой, и научной работой в своем институте. Так вышло и с этой повестью, с «Ксенией без головы».

Дело было весной, и Игорь, в ответ на традиционную просьбу редактора, сказал, сначала помолчав и закатив к хмурым небесам голубые глаза: «Ладно, есть у меня одна задумка, позвони мне через месяц, думаю — напишу…» И уже летом появилась у нас в редакции рукопись этой повести. Оказалось, его последней.

Он был совершенно современным человеком, притом всегда оставаясь, как он сам определил свою суть, семидесятником. С компьютерами не знался, по старинке привычно долбая на пишущей машинке с западающими буквами, а затем тщательно забеливая опечатки «мазилкой». В таком виде он и вручил редактору свою «Ксению». И на вопрос, есть ли файл этой повести, округлил глаза, хохотнув озорно: «Что есть файл, сударь? Ты за кого меня держишь?»

Вот такая маленькая история. История о «Ксении без головы» — грустной повести, кстати.

А закончить этот сюжет редактор хочет словами Кира Булычева, а точнее — Игоря Можейко, поскольку тут он говорит именно от себя (из «Записок семидесятника»):

«Мне примерно лет тридцать шесть.

Утром я знаю о том, что встречусь с зеркалом, и лицо готовится к этой встрече. Получается вполне приличный пожилой джентльмен.

Но не дай бог случайно пройти мимо зеркала и увидеть в нем малознакомого толстого старика.

Проходит секунда неприятного узнавания.

Я не люблю эту морщинистую оболочку, в которую меня заткнуло время.

Если этот мир придуман для меня и вне меня не существует, ибо, как мы убедились, слишком фантастичен, чтобы существовать, значит, я просто обязан досмотреть до конца представление, данное в мою честь».

Он печатался во многих изданиях, десятки журналов считали для себя большой удачей опубликовать новый рассказ Кира Булычева. Но мы считали его своим автором, пусть и эксклюзивных, как сейчас говорят, прав на него у нас никогда не было. Он был все равно наш.

Он появлялся в знаменитом в шестидесятые — восьмидесятые годы прошедшего столетия подвале «ХиЖ», что напротив универмага «Москва», и в подвале сразу становилось светлее. И в прямом светотехническом смысле тоже. Потому что он был велик, рыжебород и отчаянно синеглаз. И еще светился добротой, доброжелательностью, юмором, талантом, удивительной способностью быть ровней всякому хорошему человеку, с кем сводила его жизнь, — будь то академик, машинистка, главный или что ни на есть младший редактор.

Кто не видел Булычева в те годы, а запомнил седовласым и мудрым, может представить его, поглядев мультфильм о космических странствиях счастливо придуманной им девочки Алисы, ну там, где птица Говорун. Отец девочки прямо срисован с живого Кира Булычева, или, в миру, Игоря Можейко. Такой же большой, такой же рыжий, такой же синеглазый. Только настоящий, не мультяшный, он был во сто крат остроумней и обаятельней. Да что там во сто крат — не встречался нам больше человек такого остроумия и обаяния. Ни тогда, ни сегодня.

Он приходил в подвал и приносил с собой легкость и шутку. «Я пришел к тебе с приветом рассказать, что Солнце село, а Луна и все планеты взяты по тому же делу». Это его строчки. А сколько подобного осталось незаписанным, забытым.

Собранные вместе его рассказы и повести, которые впервые увидели свет в «ХиЖ», составят увесистый том. Это и трагически мудрое «Похищение чародея», и сверкающие остроумием байки из жизни российского города «Великий Гусляр». Нет сомнений — он был наш автор. И был он нашим еще потому, что без колебаний принимал любые приглашения поехать с редакцией на устные выпуски «ХиЖ» хоть к черту на рога. И ехал с нами, и грел кипятильником воду для чая в гостиничном номере, и был первым в командировочных застольях с их немудреной выпивкой и закуской, и собирал сотни людей в Домах ученых и клубах больших городов и райцентров, вроде его Гусляра. А мы порой обольщались, что это пришли послушать нас.

Когда прощались с Игорем, кто-то из выступавших у гроба заметил: он был фантастом потому, что не принимал действительности и уходил от нее в прошлое или будущее. Да, ему были отвратительны и советское лицемерие, и все пакости нынешних дней. Но от действительности он не бежал, а страстно, радостно и бескорыстно жил в ней, поражая друзей своей сумасшедшей скорописью. Никто не видел его за машинкой, а ведь из видавшей виды «Эрики» вышли тысячи страниц озорной фантастики Кира Булычева и научных трудов доктора исторических наук Игоря Всеволодовича Можейко.

Спасибо ему за это. И вечная память.

⠀⠀

⠀⠀

№ 11

⠀⠀

Андрей Николаев, Сергей Чекмаев

Реликт

1

Полосатый зверь подыхал. Брюхо его было распорото