Царь, царевич, сапожник, бунтарь - Яков Шехтер

Гирш прибавил ходу и обогнал нищего. Вступать в бессмысленные пререкания не входило в его планы.

Аптека, куда направил его Сашка, была на Екатерининской площади, в самом центре Костромы. «Площадь найти просто, на ней высоченная колонна с памятником Ивану Сусанину, – объяснил Сашка. – За дощатыми торговыми рядами увидишь длинный белый дом с арками. В одной из арок витрина аптеки Гайнца. Горшок с геранью такой же, как в „Гусенковском“ трактире. Пароль: я хочу купить треть фунта сушеной резеды. Тебя спросят: для чего нужна резеда? Ответ – сделать настойку от головной боли. Гайнц тебя выведет на наших людей».

Улицы Костромы мало походили на московские переулки. Деревянные избы из почерневших бревен, окошки с белыми занавесками, собачий лай из-за высоких заборов. Каменные двухэтажные дома встречались изредка, причем из красного кирпича был сложен только первый этаж, а второй – из таких же почерневших бревен, как избы.

Улицы были пусты, редкие прохожие с хмурыми от раннего вставания лицами скользили по льду, покрывавшему деревянные тротуары.

«Чем дворники у них заняты? – думал Гирш. – На этом льду убиться можно запросто».

Словно в подтверждение своих мыслей он поскользнулся и едва не упал, удачно схватившись в последнее мгновение за ручку двери. Дверь приотворилась, выпустив на улицу клуб ароматного пара.

«Трактир Расстегай» – значилось на вывеске. Гирш открыл дверь и вошел.

В просторном зале было пусто. Чисто выскобленные столы ждали посетителей. Аромат свежеиспеченного хлеба и густой запах пирогов щекотали ноздри.

– Чего изволите? – спросил подбежавший половой, высоченный малый с блестящими от бриллиантина волосами, с глазами, чуть раскосыми на татарский манер, и рельефными, словно вылитыми из меди, красными губами.

– Вы сегодня первый. За почин на все полцены.

Гирш уселся за стол.

– Чем это так вкусно пахнет? – спросил он полового.

– Калачи с маком недавно из печи. И расстегаи с семгой подошли.

Гирш заказал чай и расстегай. Половой крутанулся на каблуках и убежал на кухню. Не прошло и двух минут, как он вернулся с огромным подносом. В мгновение ока перед Гиршем возникли блюдо с расстегаем, солонка, сахарница, полная колотого рафинада, чашка и дымящийся чайник с чаем.

– Нарезать? – спросил половой, замерев в выжидательной позе.

– Ну, нарежь.

Половой снял с правой руки салфетку и аккуратно положил на край стола. Затем взмахнул руками, словно капельмейстер духового оркестра, подхватил ножик и вилку и склонился над блюдом. Гирш с удивлением наблюдал за взлетающими пальцами полового, за холодным блеском металла и паром, поднимающимся из разрезаемого расстегая.

Половой разделил пирог на две неравные части. Большую оставил нетронутой, а меньшую короткими резкими взмахами разрезал на пять ломтиков, обнажив розовый срез семги, окруженный толстыми слоями подрумяненного теста.

– Да ты мастер! – вскричал Гирш.

– Благодарствую! К вашему удовольствию!

Половой налил чаю в кружку и удалился. Гирш щедро заправил чай рафинадом, размешал и отхлебнул. Горячая сладкая жидкость влилась прямо в кровь, в сердце, в голову. После четырех глотков мир вокруг преобразился. В нем стало не страшно жить, будущее наполнилось надеждами, а зловещие предзнаменования и мрачные знаки развеялись, словно и не было их никогда.

Первый ломтик расстегая Гирш уплел с восторгом. Второй уписал с наслаждением. Третий проглотил с немалым удовольствием. Четвертый съел с аппетитом. Пятый еле дожевал. Плотное, пропитанное рыбьим жиром тесто и разваренная, тающая во рту семга оказались невероятно сытными.

Допив чай, Гирш стал думать, как поступить со второй частью расстегая. Оставлять в трактире не хотелось, – кто знает, когда доведется в следующий раз поесть. Но как взять его с собой?

Машинально сунув руку в карман, Гирш вытащил носовой платок, и недоуменно уставился на него. Лишь спустя минуту он вспомнил: этот платок дал ему Никки перед первой лекцией в университете. Тогда Гирш два раза промокнул им лоб и губы, по совету Никки показывая его другим студентам как условный знак принадлежности. Но это не помогло, его выкинули из университета, как муху из борща!

Гирш поморщился. Болело до сих пор. Сколько надежд тогда рухнуло, сколько горечи окутало его сердце! Он думал, что давно забыл обиду, а выяснилось, что она еще с ним и саднит душу.

Расстегай прекрасно уместился в платке, Гирш сунул его в карман тулупчика, расплатился и вышел на улицу. С высоты правого берега он заметил, где над крышами домов торчит колонна с памятником Сусанину, и запомнил направление.

Пройдя две улицы, он заметил, что за ним трусит тощая собака. Вид у нее был не ахти: неровная шерсть, обвисшие уши, выпирающие ребра. Вот только морда была умильной. И глаза не злые, как у бродячих собак, а тоскливые.

Собака подняла голову, посмотрела на Гирша и жалобно заскулила.

– Ну чем тебе помочь? – спросил он собаку. – Взять с собой не могу, я, как и ты, бездомный скиталец без кола и двора. Не знаю, что меня ждет, где буду завтра. Даже где сегодня буду, тоже не знаю.

Гирш сообразил, что, разговаривая посреди улицы с бродячей собакой, он выглядит весьма странно и привлекает внимание. А этого ему как раз не хотелось. Он отвернулся и пошел дальше. Собака трусила следом.

«Подобное притягивает подобное, – подумал Гирш. – Кто знает, чья неприкаянная душа вселилась в эту собаку и что хочет мне сообщить, на что намекнуть».

Пальцы рук начали мерзнуть. Перчаток у него сроду не бывало, а толстые варежки-шубенки, одолженные у Коськи, он оставил дома. Гирш засунул руки в карманы тулупчика и, уткнувшись ладонью правой в сверток, тут же ощутил тепло кулебяки.

«Небех! Остолоп! – Он вытащил правую руку и хлопнул себя по лбу. – Насочинял черт те что! Неприкаянная душа, подобное притягивает подобное! Голодная собаченция учуяла запах расстегая, вот и все!»

Он вытащил сверток, развернул платок, отломил половину расстегая и бросил на снег. Собака налетела всей пастью на пирог, умяла в один присест и снова обожгла Гирша жалобным взглядом просящих глаз.

– На! – Он бросил ей остаток пирога, вытер платком жирные пальцы, сунул его в карман и решительно зашагал к Екатерининской площади.

Бороду Гирш решил не приклеивать. Вот еще! Надвинуть поглубже шапку, поднять воротник тулупчика, закутать пол-лица шарфиком. Утро морозное, подозрение это ни у кого не вызовет.

Несмотря на ранний час и холод, народу на рынке было густо. Гирш побродил между рядов, разглядывая вязки сухих грибов, кадушки с кислой капустой, мешки с горохом, горки мытой редьки, вороха лука, груды оранжевой морковки, кадки с солеными арбузами, россыпи багровой сахарной свеклы. И шум, и крики продавцов, и гомон покупателей.

Гиршу тут нравилось. С