Царь, царевич, сапожник, бунтарь - Яков Шехтер

забывают семью и детей. Жизнь на небе куда интересней, чем жизнь на земле. Немудрено, что души полностью в нее погружаются, отрешаясь от всего земного. Поэтому мать и не узнала реб Залмена.

«А мой отец забыл не только меня, а вообще само понятие “сын”, – подумал Гирш. – Это значит, что мне и дальше все придется решать самому».

Дверь сарая со скрипом распахнулась, впуская морозный воздух, и на пороге с фонарем в руках возник Данила.

– Все еще спишь, – хмыкнул он, вешая фонарь на гвоздь. – Чем же ты занимался в первопрестольной, что так уханькался?

Гирш что-то промычал, не желая пускаться в объяснения, а Данила снова хмыкнул.

– Ладно-ладно, можешь не отвечать. Пока я лошадь запрягу, сбегай чайком погрейся да перекуси. И штоф не забудь!

Выехали затемно. Город быстро кончился, и потянулись заваленные снегом поля. Словно нехотя, взошло багровое солнце. Дорога была пуста, скрип полозьев отчетливо разносился в мягкой тишине зимнего утра.

Данила сидел в передке саней, держа вожжи, а Гирш, зарывшись в сено, привалился к борту и безучастно наблюдал, как проплывают мимо старые вязы у дороги, дуплистые седые ивы у замерзшей речки, как бесконечно тянутся заснеженные поля с черными холмиками забытых стожков.

– Доставай штоф, – вдруг велел Данила. Обмотав вожжи вокруг левой руки, правой он извлек из недр овчинного тулупа медную кружку. – Луженая, – ласково заметил он. – Как моя глотка!

– Подобное притягивает подобное, – усмехнулся Гирш.

– Правду баешь, – согласился Данила. – Давай штоф-то.

– Неужто замерз? – удивился Гирш. – Мы же только выехали.

– Ты на уток хоть раз ходил? – вместо ответа спросил Данила.

– Нет, – признался Гирш. – Я к охоте равнодушен.

– А зря. Большое подспорье в хозяйстве и утеха немалая. Но не о том я. Вот послушай.

Данила заметно оживился. Рассказ об охоте явно доставлял ему удовольствие.

– Сидишь в кустах на берегу озера, собачка рядом прикорнула. Сидишь, ждешь. Час ждешь, два ждешь. Ни закурить, не перекусить, сидишь с пальцем на курке. И вдруг фурр-фурр-фурр – полетели. А в двустволке два патрона, ошибиться нельзя. Вскакиваешь и влет из одного ствола, а потом из другого. А влет как бьют? Не в саму утку целят, а на упред, перед ней. Понял теперь?

– Чего уж тут не понять, – усмехнулся Гирш, доставая штоф из мешка.

Осторожно, боясь пролить, он наполнил кружку наполовину и поднял глаза на Данилу – хватит?

– Лей, не жидись! – улыбнулся Данила. – До Чухломы все равно не довезем.

Гирш налил до краев. Данила улыбнулся.

– Ох ты, моя милая! Здравствуй!

Он понес кружку ко рту, несколькими жадными глотками осушил до дна, крякнул и, уткнув нос в рукав тулупа, занюхал.

– Теперь себе, – велел он Гиршу.

– Я столько не смогу. Опьянею.

– Не боись, паря, ломани! На морозе водка в сугрев уходит, до головы не добирается. Пей, сам увидишь.

Гирш взял кружку, налил чуть больше половины, примерился и замер в нерешительности.

– Дай штоф подержу, – предложил Данила. – Не ровен час уронишь.

Гирш передал штоф, выдохнул, зажмурился и влил в себя холодной водки. Перехватило горло, заломило зубы. Холодная водка превратилась в огненный шар, медленно оседавший в низ живота. Гирш замотал головой, пытаясь вдохнуть.

– Эх ты, студент! Чему вас только в университетах учат? – усмехнулся Данила.

Отдышавшись, Гирш спросил:

– С чего ты взял, что я студент?

– С чего взял? – переспросил Данила. – Ты сказал, что к приятелям едешь. Звать-то их как? Я в Чухломе с каждой собакой знаком. Отвезу тебя прямо к дому

Гирш замялся.

– Ладно, паря, можешь не отвечать. Знаю я, каких приятелей ты ищешь. К нам твоего полета птицы просто так не залетают.

От горячего кома в животе тепло начало расходиться по всему телу и подниматься к голове. Слова Данилы почему-то не показались Гиршу опасными. Мало ли что он думает? Пусть себе думает на здоровье. Главное, что вокруг прекраснейше холодно и тихо, и сани плавно скользят по чистейшему, никем не запятнанному насту, и полозья сладко скрипят в такт шагам лошади.

– Гусь – честная птица, – заговорил Данила. – Не сравнить с уткой. В утке жира больше, чем мяса. Вот, предположим, в казан утку посадишь, устроишь в печь томиться, а сам пока балуешься холодненькой под капусту квашеную да огурчик соленый. Разогреешься, разгорячишься на закуску добрую, достаешь казан, а утка в жиру, точно в супе, плавает. Кругом-бегом на три раза куснуть да кости обглодать, как, не приведи Боже, пес дворовой. То ли дело гусь! Всем взял – что ножками, что крылышками, что гузкой! Везде мясо, везде зубам радость, а языку услада.

Гирш не отвечал. Он сидел, прислонившись к борту саней, и глядел во все глаза на заснеженный сосновый бор, через который вилась дорога. Ему казалось, будто бесстыжие в наглости своего великолепия корабельные сосны вонзают розовые, утыканные сучками стволы прямо в облака.

– Вот ты человек ученый, – продолжал между тем Данила, – растолкуй мне запутку.

– Какую еще запутку? – отозвался Гирш, с трудом вырываясь из блаженного созерцания бора.

– Верстах в десяти от Чухломы на берегу озера Авраамиев монастырь стоит. Древний, уж никто и не помнит, сколько веков он тут. Сколько городу, столько и монастырю. Когда-то крестьяне со всей округи оброк монахам платили. Потом оброк отменили, но мир святых людей уважает и отвозит им доброхотно то дров, то муки, то масла. Пусть Богу за нас молятся, мирские грехи прикрывают.

Раз в год на окончание Успенского поста праздник у нас. Традиция такая. Собираются православные возле монастыря. Сначала вместе с монахами всенощную стоят, просят защитить стариков и детей. А днем молебны служат красоты неописуемой! Священники в голубых одеждах поют так, что не оторвешься!

В праздник еда еще постная, кашами душу спасаем. А вот когда выходит Успение, на берегу разводят костры и после полуночи закатывают пир горой. На столе главный гусик наш, чухломской, кто еще?!

Монахам щедро накладывают, чуть ли не полгуся каждому. Заслужили братья, пусть порадуются. И вот тут запутка и случается. Смотрю я, как монахи на гуся набрасываются, и репу чешу. Мы ведь тоже досыта не едим, часто голодными ходим, но чтобы так уминать, уписывать за обе щеки, кости обгладывать дочиста, жир хлебом до капли подтирать – куражу не хватает.

Святые люди о душе должны в первую голову думать, а уж потом о брюхе печься. Как же получается, что простые крестьяне на еду спокойнее смотрят, чем люди святые? Неужто они ближее к духу, чем монахи? Вот это и есть запутка, Григорий. Сколько ни думаю, понять не могу. Объясни, студент.

Гирш задумался. Ответ