Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Избранный волхвами после смерти Живодара главный кудесник по-прежнему был стати воинской: широк в плечах, с литой шеей и гордой осанкой. Но самым сильным в его облике были бездонные голубые очи, кои привораживали и светились ясным светом разума. Взгляды князя и Могуна встретились, и оба ощутили, сколь они схожи, хоть и разные по годам и путям служению Роду. Оба могучие и статные, только один совсем седой, а у второго едва посеребрёны виски.

– Вот, отче, дорога мне предстоит, а по ночам сон один одолевает, только не разумею, к чему он, может, ты растолкуешь?

– Эге, княже, – лукаво усмехнулся в бороду Могун, выслушав сон, – ты сам и сестра твоя Ефанда не хуже меня знаки, во сне приходящие, читать умеете. Признайся, однако, что не хочется то исполнять, вот и нет желания уразуметь сон. – Лик старшего кудесника стал серьёзным. – Не советуют боле Боги с Пращурами одной ногой по княжьей стезе идти, а другой по волховской. Выбирать надо, вот и всё, и нет никакой загадки.

Не раз за долгий путь из Киева до Нов-града всплывал в памяти Ольга сей разговор с Могуном. На то и дорога, чтобы спокойно думать, тем более когда позади остались привычные дела и хлопоты, порой не такие важные, какими казались в повседневной суете. Проплывающие мимо лодьи берега, поросшие лесами, в которых царит свой мир, мерный плеск волны о деревянные борта, и в лад всему этому вечному и неторопливому текут такие же мысли.

Ольг не то вспомнил, не то узрел свой ещё детский разговор с отцом. Они тогда ловили сиг-рыбу в заветном месте, где река Волхов в озеро Нево впадала. Такой доброй рыбы более нигде не лавливали, хотя мать смеялась частенько над ними, говоря, что и у самого Приладожья их сосед рыбак Глоба точно такую же добывает. Пока отец готовил невод, девятилетний Ольг наблюдал, как стайки беззаботных мелких рыбёшек беспорядочно носились в тёплом верхнем слое воды. Но вот там, под водой, что-то изменилось, и стайка из беспорядочной круговерти, как снег в метель, выстроилась в осторожную и быструю рать. Теперь все рыбки, будто воины, выполняющие наказ невидимого начальника, плыли то в одну сторону, то все как одна тёмными молниями устремлялись в другую, снова на какое-то мгновение насторожённо замирали и тут же резко срывались в новом направлении… Он хотел спросить отца, кто же это так неожиданно подчинил себе беззаботных рыбок и каким волшебством так ловко управляет ими, но вместо этого почему-то спросил про другое:

– Атер, а правда рекут, что наш род волхвовской? Выходит, и ты волхв, и бабушка моя, она ведь людей лечит, она тоже волхвиня?

– Эка ты вопросами-то засыпаешь. – Отец явно радовался любознательности сына. – Давай сперва невод забросим, а уж потом я тебе попробую ответить.

Лишь после того, как вся снасть оказалась в воде, отец продолжил беседу.

– Волхвом, сыне, нельзя стать, как, скажем, гончаром, скорняком или угольщиком, – пошёл в ученье к рукомысленнику, поднаторел, и вот ты уже худо-бедно, а горшки лепишь, кожу мнёшь или уголь древесный обжигаешь.

– А на волхва разве учиться не надо? – удивился Ольг.

– Как же не надо, всю жизнь волхв учиться должен, с раннего детства и до кончины своей, – молвил отец. – Только ведь одной учёбы мало.

– Так чего же ещё? – в удивлении вздёрнул белесую бровь Ольг.

– Видеть надобно, сынок, по-особому, всё вокруг видеть.

– Да ведь я и так всё добре вижу, даже тех двух чаек, что на дальних камнях сидят, во какой я глазастый.

– Это ты, братец ситный, очами видишь, а волхву одного телесного зрака недостаточно. Помнишь, я тебе про Великий да малые Триглавы рассказывал?

Сын молча кивнул.

– То-то! Волхв должен видеть и то, что перед очами его, и то, что душа чувствует, и разумом понимать да воедино связывать всё, что три зрака ему показывают. Зреть прошлое, и будущее, и то, что сейчас происходит, но далече отсюда за много дней пути, вот как всё непросто для волхвовского зрака, сыне! – поднял палец вверх отец.

– Мудрёно! – восторженно молвил Ольг, стараясь уложить в своём разуме и сердце то, что поведал ему отец.

– Вот ты, сынок, сейчас видишь наш челнок, реку, те округлые каменья у дальнего берега, чаек, небо. Кузнец, скажем наш дядька Кряж, сейчас из горна железину докрасна раскалённую тянет и кладёт её на наковальню, берёт молоток и помощнику своему, молотобойцу молодому, указывает, куда и как ударить. А купец Бажан на торжище в Ладоге барыш считает да ярится, что не с таким доходом рассчитывал обратно домой вернуться. А кроме нашего Приладожья ещё много весей и градов есть, и кругом люд разный живёт, и каждый видит что-то своё, и этим занят, и весь мир для него в этом своём – в торжище, кузнице, в волне морской или речной, в поле огнищанском, в сече лютой или дороге дальней. А волхв, он должен одновременно всех зреть и ещё помнить о Богах, Пращурах, о Земле-матери, Небе-отце и разуметь их тоже должен, как того же кузнеца или торговца, рукомысленника или пахаря, дерево или озеро, горы и травы.

Это вон как с рыбами, которые ходят в освещённой солнцем воде. Каждая по своим делам торопится, кто сюда, кто туда, кто вверх, кто вниз, а потом вдруг будто одним целым становятся и в нужную сторону как одна плывут. Вот так и волхв, всех людей и всё, что живёт и растёт на матушке-земле, зрит как нечто единое, из многих частей состоящее, и оттого ведает, куда этому единому надлежит двигаться, а куда нет.

Ольг опять надолго задумался и, только когда нос лодьи уже ткнулся в небольшой деревянный мосток, снова спросил:

– А как же он может указать всем сразу, куда идти, а куда хаживать не надо, его-то не могут все одновременно услышать, далеко ведь, и разные все, сам рёк, что у каждого свои дела?

– Так ведь волхв настоящий, он кромешник, на кромке самой трёх миров живёт – Яви, Прави и Нави, оттого по трём сим мирам и расходится глас его, и мысль, и познания. Каждый человек с каким-то из трёх миров крепче, чем с остальными, связан, через этот мир ему и приходит, куда идти нужно…

«Выходит, в детстве и молодости, когда передо мной в час опасности тёмным туманным сгустком возникал кельтский крест, то было не совсем волхвование, а только подготовка к нему, – подумал седовласый Ольг. – Многие