60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

Балинский, раскопал где-то в библиотеках фортов газетные вырезки четырнадцатого — семнадцатого годов, пожелтевшие от времени брошюры об «авиаторах» первой мировой и о «военлетах» гражданской войны, большую карту знаменитого в позапрошлом десятилетни перелета Москва — Лиссабон — Москва; этот рейд в невиданно краткий срок совершил на одной из первых «цельносоветских» машин летчик Е. М. Слепень.

Чем-то давно забытым пахнуло на летчика Слепня от строк, напечатанных еще с твердым знаком и с ятем, от фотографий, на которых сначала поручик, потом штабс-капитан, затем «красвоенлет» Женя Слепень, Евгений Слепень, Евгений Максимович Слепень, был изображен рядом с причудливой формы и вида машинами, каких теперь уже и в музеях не сыщешь.

Среди книг нашлись такие, о существовании которых он даже и не подозревал. Коротенькие вырезки говорили о событиях, давно выветрившихся из памяти.

Фотографии… Смешной мальчишка с сердитым лицом, с двумя георгиевскими крестами на груди, стоит возле самолета «спад», стоит так, точно делает великое одолжение фотографу.

Неужели это был и на самом деле он?

На другой — загорелый летчик принимает под двумя высокими пальмами огромный букет из ручек смущенной синьориты. И это тоже он? Удивительно!

Он сделал все, что мог, чтобы совершенно не упоминать о собственной персоне, и старательно засушивал доклад. Надо думать, эта скромность не соответствовала видам командования. Какой-то гидрист, пошептавшись с Балинским и Золотиловым, подняв руку, задал, как говорят в парламентских отчетах, «явно инспирированный вопрос»: «Прошу охарактеризовать первую пятерку русских асов той войны. Вот на западе, там Фонк, Гинемер, Рихгофен… А у нас?»

Слепень яростно посмотрел на Балинского. Балинский был весь внимание и только. Пришлось отвечать. А когда выяснилось, что вот этот небольшой майор, моложаво стоящий теперь за не по росту высокой кафедрой, сбил в шестнадцатом и семнадцатом годах восемь немецких машин над Западным фронтом и тринадцать над нашим, Восточным, что в этот счет не входят два белопольских и четыре врангелевских самолета, уничтоженных им позднее, когда все узнали, что этот самый майор лично знал знаменитого аса Фонка и даже дружил с ним, что однажды над Верденом он отбил французского товарища от атак двух немцев, из которых один был Бельке, а другой — Геринг, — в зале началось чрезвычайное оживление.

Посыпались вопросы, и очень серьезные («Каковы немцы как воздушные дуэлянты?») и совсем детские: «Сохранились ли у него его георгиевские кресты?» — «Товарищ майор, вот вы назвали фамилию: Геринг? Это что же — родственничек нынешнего? Как, этот самый? Ух ты, черт! Неужели он лейтенантом был? И вы с ним дрались? Лично? Товарищ майор… Вот это да!»

Доклад кончился. В клубе погасили свет. Вышли на улицу покурить… Тут пахло морем и соснами, где-то над заливом мерцали зарницы (зарницы ли?), из темноты уже слышались девичьи смешки, а толпа вокруг Слепня все еще не редела. «Да, брат, вот это — начштаба у них… Такому поверишь!» — «Нет, мне главное — с Герингом, с Герингом-то, а? Сам не слышал бы, сказал бы — пропаганда!»

Задержавшийся на крыльце клуба Гаранин тронул локтем своего заместителя: «А ведь ты был прав, Вася! Теперь он их — подходи и бери за сердце!»

Он и взял их за сердце, своих ребят, майор Слепень, но не в этот день и не таким докладом. Для этого надо было случиться делам, которые и в его жизни легли важным, очень важным рубежом.

———

Время проходило быстро. События нарастали чудовищными темпами. Летчикам морской авиации, им надлежало бы, казалось, всё внимание направить на север и на запад, на залив.

Но как раз там всё было сравнительно спокойно. Над заливом в те дни шли горячие бои; однако развертывались они гораздо западнее, над Ханко, над Эзелем и Даго, возле Таллина. Составу гаранинского полка со стороны моря приходилось нести только дозорную службу, барражировать[23] подступы к Ленинграду.

Зато с совершенно другой стороны, с юга, всё ближе и ближе подходила черная туча — фронт. Враг миновал Псков, захватил всю Эстонию, быстро распространялся к востоку, в сторону Новгорода, по широкой дуге охватывая и отрезая от страны Ленинград. В конце июля под угрозой оказалось всё течение реки Луги, от ее верховьев до Кингисеппа и Усть-Луги. Истребители со дня на день ожидали первого, уже боевого вылета.

Нетерпение било их. Соседи с озера всё еще несли свою нелегкую боевую вахту. Тяжелые гидросамолеты, по многу раз на дню отрываясь от воды, уходили через залив или, наоборот, за озеро Самро, к югу, с важными заданиями. Почти ежедневно одна или две машины возвращались на базу с многочисленными следами пулевых и осколочных попаданий. Семнадцатого числа один корабль ждали до глубокой ночи, и напрасно: он не вернулся.

Только на следующий день утром летчик Бешелев привел машину, имея на борту убитого второго пилота. Стрелок-радист был тяжело ранен.

Погибшего в бою похоронили. Истребители салютовали ему с воздуха. Над свежим песком могилы все клялись отомстить за товарища. Да, но как мстить, если они всё еще не дрались? Как мстить? Чем?

Это было девятнадцатого, уже в сумерки. А двадцатого июля вечером первые два звена истребителей, под командой Гаранина и Лазарева, ушли к фронту, куда-то туда, к Муравейно, на ту же Лугу. И с этого мгновения всё точно переродилось в полку.

Два долгих часа Евгений Слепень не отходил от радистов на командном пункте. Он первый, опрометью, задохнувшись, кинулся к вернувшимся самолетам. Слушая вечером рассказы — обычные рассказы истребителей, — как подполковник срезал первый «Ю-87» над деревнями между Самро-озером и Сабском, как Лазарев и Никитенко отбили атаку четырех «мессеров» у самого фронта, — Евгений Максимович вдруг почувствовал, что у него зуб на зуб не попадает: счастливцы! Они были «там»!

Прошло еще около трех недель. Боевая работа полка становилась всё напряженнее: враг приближался с каждыми сутками, с каждым часом быстро бегущего военного времени. Некогда стало думать, некогда писать даже короткие письма своим. Завидовать боевым делам молодежи — и то не хватало досуга.

Тринадцатого августа был солнечный, совсем летний день после дождя, прошедшего накануне.

Рано утром звено, состоявшее из Мамулашвили, Горячева и Сени Крылова (тогда в бой ходили еще «тройками»), вылетело на штурмовку полевого аэродрома врага, километрах в сорока за фронтом, юго-западнее Кингисеппа. А через положенное число минут на площадке приземлилась только одна машина — Сени Крылова. Лицо Сени было неузнаваемо: на первый взгляд можно было подумать, — он постарел на десять лет.

Юрий Горячев — лучший друг Крылова —