Тепло родных степей - Рамазан Нурисламович Шайхулов

7

В солнечный мартовский день, когда повсюду тает снег, а по дорогам и тротуарам бегут ручьи, Забира, держась за согнутую в локте руку Назира, непрестанно с ним разговаривая, идет в общежитие для проведения водных процедур ее крохотной новорожденной внучки. Наргиза еще боялась сама купать дочку, и через день Забира с Назиром совершали эти прогулки.

Прошло больше года после их свадьбы, и молодая семья показала, что может самостоятельно жить. Привыкли к ним и сестры с мужьями, они стали вхожими в их дома.

Рождение дочери еще больше сблизило маму и дочь. Привычная к уходу за маленькими, Забира щедро делилась опытом, учила, чем и как кормить, чем лечить, как пеленать и одевать на прогулки. Наргиза, став мамой, изменилась, стала мягче и женственнее. Назир же научился аккуратно и туго пеленать дочку, как полагалось в те годы, даже лучше, чем жена.

Забира, как могла, помогала им в учебе. Когда становилось уж совсем туго, нельзя пропустить занятие или какое-либо мероприятие – оставалась нянчиться. Наргиза же приспособилась писать домашние этюды, рисовать или писать конспекты, одной рукой держа ребенка, другой работая.

С немалыми затруднениями – часто болела дочь, они по очереди и много пропускали занятия, – затем, приложив массу усилий, выполнили и защитили дипломные работы. Завершив учебу, получили долгожданные дипломы. Назира оставили преподавать на родном факультете, Наргизу направили учителем изобразительного искусства в самую образцовую среднюю школу номер четыре имени Ленина, с самым строгим руководством.

К этому времени в стране происходили большие перемены. Умер Брежнев, и им, родившимся при Хрущеве, казалось, что рушится устоявшийся порядок. Затем подряд сменили друг друга несколько генсеков. Из-за нестабильной обстановки в стране в армию стали призывать и тех, кому раньше по медицинским показаниям была дана отсрочка. Несмотря на варикозное расширение вен на ногах, призвали и Назира.

По давней традиции, на проводах Назира в армию Забира взяла кусок хлеба и попросила Назира его откусить со словами:

– Этот кусок хлеба, уже засохший, будет ждать твоего возвращения из армии. Я его сохраню. Приедешь и съешь его полностью.

После проводов Наргиза утром ушла в школу на работу, а Назир, отведя дочку в детский сад, куда он ее пристроил, договорившись с заведующей, что будет для них бесплатно выполнять все художественно-оформительские работы, дошел пешком до военкомата. Оттуда призывников в обед доставили в аэропорт, и они полетели в Москву.

С тяжелым сердцем Назир оставил Наргизу – снова беременную, с дочкой на руках. Они пробыли в разлуке неполный год, но он стал для них настоящим испытанием.

Наргиза, оставшись одна, рано утром кое-как будила капризную дочь, плачущую и сопротивляющуюся, отводила в садик. С трудом раздев ее и оторвав от себя, бежала в школу. Отработав две смены, опять бегом в садик – там не любили, когда в группе допоздна оставался ребенок, и очень злились на нее. Но она никак не могла забирать девочку раньше, так как традиционно уроки рисования ставили в расписание последними. Если дочь начинала болеть и она уходила на больничный, ею были недовольны в школе. Но в самые трудные моменты выручала ее Забира. Жила неделями с ними, присматривая за внучкой. Сестры поддерживали материально, в пору всеобщего дефицита доставали продукты.

Когда погрузнел и округлился живот, Наргизе стало еще тяжелее. Эти бесконечные пробежки от дома до садика, от садика до школы и обратно давались с большим трудом. Вдобавок ко всему ей каждый день было нужно писать планы-конспекты, рисовать наглядные пособия, проводить открытые уроки. Но все эти трудности приучили ее к железной дисциплине: не дай бог опоздать хоть на минуту на урок и не дай бог не подготовиться.

Назир почти каждый день писал письма и, редко получая ответы, очень обижался. Не понимал, что ей просто некогда вести переписку. Когда однажды письма от жены не было слишком долго, он из переговорной позвонил в приемную директора школы и попросил пригласить Наргизу. Она взяла трубку и каким-то холодным и чужим голосом сказала:

– Ты больше не пиши письма на старый адрес, я позже тебе все объясню…

И положила трубку…

Что он только не передумал за это время, что же там случилось, пока не пришло от нее письмо. Назира писала, что наконец оценили ее труд в школе и дали ей однокомнатную квартиру. И что в это время она занималась переездом, обустраивалась и не могла писать. До этого они жили в том же общежитии института, только в блоке, где проживали преподаватели.

Постепенно при поддержке сестер и мамы Наргиза окончательно обжилась в квартире на четвертом этаже дома напротив железнодорожного вокзала. Из окна кухни просматривалась вся привокзальная площадь. Однажды, когда они с мамой пили чай, Наргиза увидела женщину, кое-как ковыляющую через эту площадь. Она опиралась на палочку, и по ее неровной походке было видно, насколько трудно ей дается каждый шаг. На фоне огромной площади среди большой суетящейся толпы она выглядела одинокой букашкой, часто останавливалась, и какой-то ее поворот головы, едва уловимое движение, фасон шляпки и манера ее надевать показались Наргизе знакомыми. Она пригляделась и поняла: да это же Зара женге.

Еще до их с Назиром свадьбы Мурат, помучившись с женой больше двух десятков лет, когда ни один день не обходился без ссор, все же нашел в себе силы расстаться с ней. До этого несколько раз кандидатура Мурата рассматривалась для назначения директором всего рудоуправления, но каждый раз препоной становились жалобы Зары в партком, написанные ею из-за ревности и учиняемых ею же скандалов. Она всю жизнь прожила, заботясь об удобствах лишь для самой себя, любимой, и теперь жила одна, всеми забытая и никому не нужная. Нервные срывы и одиночество привели к болезням.

При виде такой беспомощности у Наргизы сжалось сердце. Пусть Зара не любила их, пусть иногда открыто издевалась, считала себя выше их, но она же родня – жена самого старшего брата, и во всей их жизни она имела свое место, пусть не совсем приглядное, но все же… Наргиза приникла к окну, еще раз убедившись, что это она, сказала маме:

– Там… Там Зара женге, посмотри в окно, она кое-как идет, можно, я ее позову на чай, она же совсем одна осталась!

– Зачем ты спрашиваешь, конечно, можно.

Боясь потерять Зару из вида, Наргиза выбежала в домашних тапочках, все же догнала ее, окликнув, обняла. Удивленная Зара выглядела совсем маленькой