Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

кудель, раздувая искру, потом осторожно поднесла к горстке сухой соломы в зеве печи, подула ещё, появился крохотный язычок пламени, за ним другой и вскоре огонь полыхнул в печи живым волшебным цветком богини Макоши.

Принеся дров и высыпав их перед очагом, Утица затворила дверь, и избушка стала наполняться теплом и светом.

– А в лесу ты меня тоже женским огнём отогрела? – удивлённо спросил огнищанин, – но там ведь нет кудели…

– Как же нет? Да на каждом шагу, – лён, конопля, плакун-трава, репейник, лопух, лебеда, только отыскать надо. Возле тебя крапива рядом торчала сухая, из неё ведь знатная кудель получается. Даже из сосновых иголок, если их поварить, пряжу добыть можно. То всё нам, жёнам, богиней нашей открыто. Ну вот, теперь твой очаг не только божьим Семарглом храним будет, но и Макошью, а они покровительствуют семье да деткам! – молвила странная жена негромко, но значимо, и огнищанин вдруг почувствовал в глубине своей истерзанной горем души, что речёт она истину, и что в эти мгновения Макошь сплетает какой-то новый узелок его судьбы в причудливом узоре будущего. Они оба как-то притихли, стараясь понять, как простой древний ритуал возжигания огня Макоши отзовётся в последующей жизни. Потом Утица вспорхнула, как притаившаяся на миг птаха, и поспешила в землянку для скота, где должна была отелиться молодая корова, а это всегда хлопотно, когда в первый раз.

Вернулась она уже за полночь, чтобы взять нагретой воды и устало улыбнулась:

– Вот и началось действо огня Макоши, добрый телок появился, и корова в порядке, на радость хозяину! Она вылила воду из медного котла в деревянную корчагу, нежданно легко для своей небольшой стати подхватила её и вышла.

– Видал, росту малого, а крепка сия жена, – с удивлением отметил про себя огнищанин. – Отчего ж она одна в лесу живёт, отчего такую хозяйственную да ловкую никто замуж не взял?

– А скажи, хозяин, отчего у тебя в Красном углу меч стоит, ты же огнищанин, или раньше на княжеской службе был? – вечером, занимаясь своим прядением, спросила жена.

– Нет, на службе княжеской я не состоял, – ответил Лемеш, бросив взор на меч. – Только три лета тому напали на наши полуденные пределы печенеги. Дружина не успела ещё после тяжкого поражения в Итиле и Булгаре оправиться, да ещё часть добрых воев с воеводой Олегом в Моравию ушла. Вот и собирал князь Игорь всех, кто оружие мог в руках держать. Мне не на кого было худобу оставить, продал я её, оставил двух коней и купил себе этот меч, – кратко пояснил огнищанин, не умевший красно рассказывать, тем более о кровавой и грязной воинской работе.

– А ты что, раньше мечом володеть умел? – снова спросила любопытная по натуре Утица.

– Был у меня знакомец, да он и сейчас есть, который меня той премудрости в своё время обучал, вот под его рукой я с печенегами и сражался. После того, как удалось раз и другой воинам киевским накрыть стойбища кочевников и потрепать их крепко, запросили они мира, князь договор с ними заключил, а я к огнищанскому труду вернулся, – опять, не распространяясь, пояснил Лемеш, и они надолго замолчали, увлечённые каждый своим делом.

Благодаря заботе хозяйственной Утицы, Лемеш поправлялся быстро. Он уже начинал осторожно опираться на повреждённую ногу, но берёзового обклада пока не снимал. Быстрая жена из привезённой оленей шкуры сшила ему широкий меховой сапог, чтобы можно было одеть на лубок раненой ноги. В этом неказистом, но удобном и тёплом сапоге огнищанин всё чаще выходил на улицу, опираясь на вырезанную им сообразно росту и руке клюку.

Долгими зимними вечерами лесная жительница чесала и готовила кудель к пряже, сучила нить, наматывая её на веретено.

– Два зубчика на лопастке сломались, – посетовала она.

– Так и без сих зубцов кудель добре держится, – заметил Лемеш.

– Как ты не разумеешь, то ведь не просто зубцы, а дни седмицы. Тут ведь всё годовое коло прописано. А ну-ка, отгадай загадку, – лукаво прищурилась она: – Стоит дом в двенадцать окон, в каждом окне по четыре девицы, у каждой девицы по семи веретён, у каждого веретена своё имя!

– Ну, ты сама подсказала: в годовом коле двенадцать месяцев, в каждом месяце четыре седмицы, а у каждого дня седмицы своё имя: Сврог-день, Дива-день, Триглав-день, Перун-день, Макошь-день, Купал-день и Свентовид-день.

– Верно, вот и у меня на лопастке, видишь, солнышко о двенадцати лучиках вырезано, а сверху семь дней-зубцов должно быть, только пятый с шестым сломались. А сие ведь тоже на нить влияет, у нас, жён, считается – какова нить, такова и жизнь…

Рядом с собой Утица всегда ставила туесок с клюквой, чтобы обильнее была слюна, которой она постоянно смачивала нить. Пряжу с веретён она потом перематывала на мотовило, считая и перевязывая пасмы. Одно пасмо пряжи состояло из шестидесяти нитей.

– Для доброго холста девять пасм надо, – поясняла Утица, – вот я их на этот мот-девятерник и накручиваю, из него получится основа одной стены холста. Ещё столько же надо для утка. Мотки с пряжей потом надо замочить в отваре овсяной соломы и мякины и выморозить в ядрёные весенние дни, тогда морозец да солнышко выведут из пряжи всю жёсткость и серость – суроветь – и она станет белой да мягкой.

– Мудрёны ваши дела женские. Скора ты, Утица, на руку, да и на ногу не менее быстра, – не в силах сдержать восхищение необычной женой, молвил огнищанин. Хозяйка лесной избушки не была дородной да крепкой телом, как он себе в мечтах представлял помощницу и жену, да своей расторопностью и особенной самостоятельностью Утица вызывала уважение у него, как воина и огнищанина. Видно оттого долгие беседы с ней были занимательны, и время в них проходило незаметно. Он что-нибудь ладил или выстругивал ножом, и они неспешно рассказывали друг другу о своей прежней жизни.

– Родных-то я не помню, кочевники сгубили, когда малой была, – поведала лесная жена. Чужие люди выходили и за схожесть с птицей Утицей назвали, а я и не в обиде, хоть они порой норовом и круты были. Потом померли один за другим, а я перебралась в лесную избушку отчима, теперь сама живу.

– Давно?

– Да уж лет десять…

Лемеша тронула судьба сей женщины, потому как была схожей с его давним горем. «Видно, из-за неброского вида она и не вышла замуж, – подумалось огнищанину, – такая же неприметная, зато утица – птаха верная и заботливая». И сие было действительно так, – хозяйственней и сноровистей жену ещё было поискать, она, подобно Лемешу, всё умела делать сама, – и прясть, и