Избранное - Сол Беллоу

каталке с крохотным ребенком, родившимся либо по дороге в больницу - в такси или тюремном фургоне, - либо уже тут, в вестибюле; младенец был еще в крови и орал, надувая жилы, выгибая грудь и плечи; лысый, красный, он пачкал женщину своей кровью, а она, совершенно измученная, истощившая последние силы и нервы, тоже в голос рыдала, испуганно тараща глаза, как и ребенок, сжимавший руки в кулачки. Они казались символом извечной вражды, эти двое, приговоренные к противоборству. Каталку выкатили из лифта, она проехала совсем близко, чуть не сбив меня с ног, и плечо женщины мазнуло меня по руке.

- Что вам здесь надо? - возмутилась сестра, всем своим гневным видом показывая, что находиться в отделении не положено.

Я побрел назад и, увидев, что Мими дремлет и жар у нее, похоже, спал, выбрался из больницы, спустившись по лестнице, которую указал мне Каслмен. Я шел к машине, разметая подошвами снег над серой коркой льда.

Заведя мотор, я плохо представлял себе, где нахожусь и куда направляюсь. Снег пошел гуще, и я стал медленно кружить по улицам, надеясь выбраться на магистраль, и наконец очутился на Дайверси-бульвар, на безлюдной фабричной окраине неподалеку от северной речной протоки. И в тот момент, когда мысль о скором отдыхе показалась мне особенно отрадной, послышался хлопок - лопнула шина. На одном ободе я кое-как подвел машину к тротуару и выключил мотор. Чтобы открыть багажник, пришлось спичками отогревать замок, но, вытащив инструменты, я сообразил, что не знаю, как пользоваться домкратом. Он был нового для меня типа: я привык к полуосевым, как в машине у Эйнхорна. Но я тужился и пыхтел - ноги и пальцы рук совсем замерзли, в шею больно врезался крахмальный воротничок, - пока не бросил инструменты обратно и, заперев багажник, огляделся в поисках какого-нибудь теплого убежища. Все было закрыто, но, сориентировавшись, я определил, что нахожусь недалеко от дома Коблинов. Зная рабочий график Хаймана, я не постеснялся заявиться к нему в дом и разбудить.

Когда темноту холла прорезал желтый луч света и Коблин понял, кто названивал ему в дверь, он заморгал в совершенном изумлении.

- У меня машина встала на Дайверси, - объяснил я, - ну, я и подумал, что ничего страшного, если я загляну к вам, раз тебе все равно скоро на работу. _

- Нет, как раз сегодня на работу мне не надо. В праздники типографии закрыты. Но я не спал. Говард и Фридль недавно вернулись из гостей, я слышал. Проходи, ради Бога, и устраивайся. Садись на диван, я тебе сейчас плед принесу.

Исполненный признательности, я стащил мою жесткую мучительницу - рубашку и зарыл в подушки замерзшие ступни.

Коблин был в восторге.

- Вот удивятся они утром твоему сюрпризу! Братец Оги, подумать только! Здорово вышло, ей-богу. Анна будет на седьмом небе от счастья!

Разбуженный ярким утренним солнцем и шумом на кухне, я поднялся рано. Кузина Анна, которую Новый год не сделал аккуратнее, пекла блины, варила кофе и накрывала большой стол. Волосы ее посеребрила седина, лицо же, вместе со всеми его бородавками и волосками, наоборот, словно бы потемнело.

Она казалась хмурой и мрачной, но не от природного пессимизма - так выражалось ее волнение. Обняв меня и прослезившись, прочувствованно сказала:

- С Новым тебя годом, мальчик мой драгоценный! Желаю тебе счастья и одного только счастья! Ты так его заслуживаешь!

Расцеловавшись с ней и пожав руку Коблину, я сел с ними за стол.

- Чья это машина у тебя встала, Оги?

- Саймона.

- Ах, этого твоего фу-ты ну-ты братца!

- Не то чтобы совсем встала, просто шина лопнула, а я так замерз, что не смог ее сменить.

- Вот Говард проснется и поможет тебе.

- Не стоит беспокоиться, не надо.

У меня мелькнула мысль послать Саймону ключи - пусть побегает, покрутится и сам заберет машину. Но коварный этот план я все-таки отбросил. Я пил кофе, глядя в сверкавшее голубизной небо этого первого в году утра. Из окна виднелась греческая церковь на соседней улице. Луковка ее купола ярко блестела на фоне омытого снегом небесного простора: крест и маковка храма, земля и небо соединялись здесь воедино, а снег сглаживал все неровности, скрывал щели, белый, словно сахарный песок. Взгляд скользил вверх и, обнимая всю картину, устремлялся дальше, в глубокую чистую высь, и там замирал, отдыхая. Время не стоит на месте, а дни и времена года остаются неизменными, и мореплавателями, которых впервые исторгли на американский берег вздыбившиеся валами океанские воды и чьим взорам предстала долгожданная новая земля, небо над нею казалось таким же голубым и ничуть не ярче.

- Ужасно жалко, Оги, что Фридль не смогла приехать из Энн-Арбор на свадьбу твоего брата! У нее как раз были экзамены. Она теперь просто красавица. Говорю это не потому, что она мое дитя, а совершенно объективно. Ты скоро увидишь, какая она на самом деле, а пока посмотри фотографии. Вот это школьный снимок, а это она на благотворительном вечере в колледже, хозяйка бала… И она не просто красавица, Оги, она…

- Я знаю, что Фридль очень-очень милая девушка, кузина Анна.

- И зачем тебе только понадобились эти новые родственники брата! Грубая, неотесанная публика! Гляди, какие у нее умные глазки! Она развитая девушка. Когда вы были маленькими, она считалась твоей невестой. Ты так всегда и говорил.

Я чуть было не поправил ее: «Нет, это ты так говорила», - но сдержался и лишь хмыкнул в ответ, она же решила, будто я смеюсь от радостных воспоминаний, и тоже развеселилась, жмурясь и потирая ладони, и я не сразу понял, что смеется она сквозь слезы.

- Об одном только молю Господа Бога, чтобы успеть перед смертью увидеть мою девочку замужем за хорошим человеком.

- И с детишками.

- И с детишками. -

- Господи, да тащи же наконец блины, в тарелках-то пусто, - сказал Коблин.

Она торопливо бросилась к плите, оставив мне фотографии, и я занялся ими и лишь потом опять обратил взгляд в окно, в зимнее небо.

Глава 13

Я больше не был ребенком, не только по возрасту, но и в смысле защищенности тыла, и пускал пузыри, брошенный в житейскую круговерть. Тому, кто считает, будто человеческие связи, дружеская близость и любовь всякий раз грозят обернуться фальшью, такое мое положение могло бы показаться заманчивым, хотя и не всегда отрадным. Не это ли подразумевал Христос, называя собственную мать женщиной, - мол, строго говоря, она такая