Избранное - Сол Беллоу

Она сказала, что терпеть не может его ортодоксального пресмыкательства. Она готова иметь с ним дело без подходцев. Хоть по-честному. Хоть как. Но от сантиментов просит ее избавить.

Что касается Тины, то обличье у нее было вроде бы женским, а поступки — мужскими. И пока из приемника лилась томная музыка, она после его ухода, не переодеваясь, выкуривала сигарету, притом вся кипела — в ней клокотали страсти. Которых ничто больше не пробуждало. Она могла сколько угодно клясть Айзека, думал доктор Браун, но она была ему многим обязана. От тети Розы, мастака в жестокой поэзии денег, она унаследовала и кое-какие стремления. Тихо-мирно жить в возрасте — добропорядочная семейная жизнь (муж, дочь, обстановка) — этих стремлений не удовлетворяла.

Поэтому, когда Айзек говорил жене, что он посетил могилы родителей, она знала: он опять ездил к Тине. Каждый раз одно и то же. Айзек — и такой голос, и такие жесты отошли в прошлое: на севере промышленного штата Нью-Йорк они были неуместны и ни с чем несообразны — взывал к своей сестре пред очами Г-спода и во имя душ отошедших умолял, чтобы она перестала гневаться. Но она кричала ему с верхней площадки:

— Никогда! Сукин ты сын, никогда! — и он уходил.

Шел домой за утешением, а позже с израненным сердцем отправлялся в синагогу. Глава общины, раздавленный горем. Бил себя кулаком в грудь — каялся на старопрежний лад. Новая мода предписывала недосказанность. Англо-саксонскую сдержанность. Раввин, на вид пиарщик с Мэдисон-авеню, не одобрял этих европейско-еврейских потрясаний кулаками на оперный манер. Слёз. Он и кантору предписывал петь не так исступленно. Но Айзек Браун, покрывшись отцовской молитвенной черно-белой полосатой шалью с осыпающейся бахромой, скрежетал зубами и рыдал у ковчега.

И так он каждый год ездил к Тине, пока она не заболела. Когда она легла в больницу, Айзек позвонил доктору Брауну — попросил узнать, как обстоят дела.

— Я и правда доктор, но не медицинских наук.

— Ты ученый. Ты лучше все поймешь.

Чего тут не понимать. Она умирала от рака печени. Применили кобальтовую пушку. Химиотерапию. И от того, и от другого ей стало только хуже. Доктор Браун сказал Айзеку:

— Надежды нет.

— Знаю.

— Ты ее видел?

— Нет. Мне Мэтт сказал.

Айзек передал через Мэтта, что хотел бы навестить ее в больнице.

Тина отказалась его видеть.

И Мэтт — смуглое лицо со срезанным подбородком, невзрачное, но кроткое, жалкие глаза — мягко уговаривал ее:

— Тина, надо бы его принять. Но Тина сказала:

— Нет. С какой стати? Еврейский спектакль у смертного одра — вот что ему нужно. Ну нет.

— Тина, не надо так.

— Нет, — сказала, как ножом отрезала.

И добавила:

— Ненавижу его. — Так, словно объясняла: ненависть поддерживает ее, лишиться такой поддержки она не может, и пусть Мэтт на это не рассчитывает. А еще позже, чуть сбавив тон, присовокупила, словно разговор принял отвлеченный характер: — Я не могу ему помочь.

И тем не менее Айзек что ни день звонил Мэтту, говорил:

— Мне непременно нужно увидеть сестру.

— Она не поддается на уговоры.

— Ты должен ей все объяснить. Она не знает, что должно.

Айзек даже позвонил Фенстеру, хотя все знали, что он невысокого мнения об умственных способностях Фенстера. И Фенстер ответил:

— Она говорит, ты всех нас подвел.

— Я? Это она струсила и пошла на попятный. И мне пришлось поднимать все дело одному.

— Ты нас кинул.

Простодушно, с прямотой библейского дурака (каковым Айзек Фенстера и считал, и ему это было известно) он сказал:

— Айзек, ты не хотел ни с кем делиться.

Ожидать от них, что они дадут ему беспрепятственно пользоваться богатством в свое удовольствие, сказал доктору Брауну Айзек, было бы глупо. И вообще от людей. А Айзек был очень богат. Он не говорил, сколько у него денег. Для семьи это было тайной. Старики говорили:

— Он и сам не знает.

Айзек признался доктору Брауну:

— Я никогда не понимал ее. Он еще и тогда, год спустя, был этим потрясен.

Тина давно открыла, что вовсе не нужно ограничивать себя прежними правилами. Вследствие чего отказать Айзеку в праве видеть сестру, а он страстно, мучительно этого хотел, значило подняться на уровень передовых понятий, пусть тягостных, зато более истинных, чем прежние. Казалось, она и на одре болезни изыскивала возможности продвинуться дальше в этом направлении.

— Ты должна разрешить ему приехать, — сказал Мэтт.

— Потому что я умираю?

Мэтт, невзрачный, с темным лицом, не сводил с нее глаз: пока он подбирал ответ, взгляд его стал отсутствующим.

— Бывают случаи, люди выздоравливают, — сказал он.

Но она — вот что странно — сказала так, словно речь шла не о ней:

— Это не тот случай.

Лицо у нее уже опало, живот вздулся, голени отекли. Ей доводилось видеть такие симптомы у других, и она понимала, что это значит.

— Он каждый день звонит, — сказал Мэтт.

Незадолго до его прихода она вызвала маникюршу покрыть ей ногти лаком, темно-красным, чуть ли не бордовым. Потребности или желания принимают порой причудливую форму. Кольцо, снятое с материнской руки, теперь болталось на ее пальце. И откинувшись на кровати — изголовье ее приподняли — так, словно прилегла отдохнуть, Тина сложила руки на груди и сказала, приминая кружева ночной кофточки кончиками пальцев:

— В таком случае, Мэтт, передай Айзеку от меня вот что: я повидаюсь с ним, но это будет стоить денег.

— Денег?

— Если он заплатит мне двадцать тысяч долларов.

— Тина, не должно так.

— Это еще почему не должно? Деньги пойдут моей дочери. Ей они понадобятся.

— Нет, такие деньги не понадобятся. — Мэтт знал, сколько оставила тетя Роза. — Денег более чем достаточно. И ты это знаешь.

— Если ему во что бы то ни стало нужно повидать меня, пусть платит двадцать тысяч, иначе я его не пущу, — сказала Тина. — Это малая часть того, чего мы из-за него лишились.

Мэтт только и сказал:

— Я из-за него ничего никогда не лишался.

И вот ведь что чудно: в лице Мэтта проглядывала практическая сметка Браунов, только он ее никогда не пускал в дело. И не потому, что его ранили на Тихом океане. Мэтт всегда был такой. Он послал Айзеку Тинино предложение на клочке бланка «ЭЛЕКТРОПРИБОРЫ, БРАУН, 42, КЛИНТОН». Как условия контракта. Без каких-либо пояснений, даже без подписи.

«За двадцать кусков Тина тебя примет, иначе нет».

По мнению доктора Брауна, его сестрица ухватилась за смерть — что ни говори, сильный аргумент, — чтобы подать ситуацию в