Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— Ты уж прости меня, Неждан Иванович. Надо вновь тебе собираться в дорогу.

— Я готов, княгиня… В Орду?

— Орда пока подождет, есть более не мешкотное дело. Галич!

— К Даниилу Романовичу?

— К Даниилу, боярин. Андрей Ярославич видит своим главным военным союзником князя Галицкого. Надо разрушить их союз против Орды. Сделай всё возможное и невозможное, Неждан Иванович, дабы Даниил Галицкий не двинул свою дружину на татар. Убеждать ты умеешь. Андрей Ярославич хоть и пообещал мне замириться с ордынцами, но человек он непредсказуемый, всё может случиться. Но если Даниил Романович твердо встанет на нашу сторону, то без его поддержки великий князь едва ли поднимется на татар. При разговоре в Галиче используй итоги поездки к хану Сартаку. Ныне он искренне благоволит Руси. Это — добрый знак. При благополучном исходе Русь и без войны с басурманами сможет скинуть с себя татарское бремя. Так что с Богом, Неждан Иванович! Да… Спроси дозволения на поездку Бориса Васильковича. Я с ним уже толковала, но он серчает, когда что-то делается без его ведома. Удельный князь! И последнее, Неждан Иванович. Дорога зело дальняя и опасная. Зима — не лето. Застанут тебя и бешеные метели и лютые морозы и, не дай Бог, лихие люди. Вновь, как и ездил к ордынцам, отбери самых выносливых и надежных дружинников. Пожалуй, и Лазутка твой опять сгодится. Кстати, как у него дела?

— Всё по-доброму, Мария Михайловна. Славное оружье кузнецы готовят в Ядрове. Так они свою потайную деревню назвали. Доброе название, ядреное. Меч и доспехи, кои я привез недавно Борису Васильковичу, пришлись князю по нраву. И мастера не подведут, и выучка молодых воинов споро идет. Лазутка строг и надежен. Еще годик, другой — и будет у нас отличная дружина.

— Прекрасно, Неждан Иванович. Вот так бы по всем удельным княжествам тайные дружины готовились. Жаль, что многие князья о таком собирании сил и не помышляют. Очень жаль! А посему надо удвоить, утроить наши усилия на переговоры с князьями. Пока ты ездишь в Галич, я снаряжу гонцов в некоторые уделы.

— Только без грамот, Мария Михайловна. Не дай Бог попадет во вражьи руки — и прощай временный покой. Ханы мигом раскусят, что ростовская княгиня Мария ведет с ними двойную игру.

— О том меня и упреждать не надо, Неждан Иванович. Гонцы поедут без грамот и передадут мою просьбу на словах. Ты уж не беспокойся, дорогой мой советник.

Княгиня Мария очень дорожила боярином Корзуном… Это был самый преданный человек, на коего можно было во всем положиться. И каждый раз, посылая Неждана Ивановича в дальнюю дорогу, Мария за него весьма волновалась, и с нетерпением ждала его возвращения, в душе надеясь, что этот степенный, умудренный не по годам человек, достойно выполнит ее любое поручение.

Так произошло и на сей раз. Боярин Корзун вернулся в Ростов Великий через два с половиной месяца — осунувшийся, похудевший, но с довольным лицом, по коему княгиня сразу определила: приехал с доброй вестью.

Мария, чтобы не было никаких тайн от сына, пригласила и его в свои покои.

Неждан Иванович поведал:

— Не буду рассказывать о дорожных происшествиях, остановлюсь на главном. Даниил Романович Галицкий-Волынский воистину помышляет о военном союзе с великим князем Андреем Ярославичем. Но свои дружины он двинет лишь в том случае, если ордынцы станут угрожать его княжеству. Даниил Романович меня клятвенно заверил, что он не пришлет свою рать, если Андрей Ярославич самолично пойдет на басурман.

— Молодцом боярин, — одобрительно кивнул Борис Василькович.

— Похвально, Неждан Иванович, — молвила Мария и усердно перекрестилась на образ в серебряной ризе с дорогими каменьями.

— Слава тебе, всемилостивый Господи! Дошли мои молитвы.

Впервые за долгие годы на душе княгини стало покойно. Русь пока может передохнуть: хан Сартак не кинет на русские земли свои жестокие полчища. А коль воцарится благодатный мир, начнут оживать села и деревни, городские ремесла, торговля, возродятся, не страшась ордынских погромов, занятия духовных училищ и литературных сочинителей… Пожалуй, настало время и «Слово о полку Игореве» размножить. Правда, не столь уж и великим числом, но размножить, и послать лишь тем князьям, кои что-то смыслят в литературе и не страшится церковников.

— Даниил Галицкий прислал подарки. Тебе, князь Борис Василькович, серебряный кубок, кафтан на меху горностая и соболью шапку. Тебе, княгиня Мария Михайловна, ожерелье из драгоценных каменьев, золотное запястье и три шубки на собольем меху.

Мать и сын переглянулись: то еще один добрый знак.

— Будет и тебе достойная награда, боярин Корзун. Не так ли, матушка?

— Непременно будет, сын. И всех посланцев надо щедро наградить.

— Особенно Лазутку Скитника. Он вновь нам в пути зело помог.

— Никого не забудем, Неждан Иванович. А теперь отдыхай. Ишь, как с лица-то опал.

Глава 9

ЗАПАДНЯ

Май. В Нежданке всё цветет, благоухает. Воздух хрустально-чистый и животворящий. Долгую, суровую зиму перезимовали и теперь радовались благодатному теплу.

Но радость вскоре померкла. Любава как-то с утра бегала по лесу, увидела пышный куст пахучей черемухи, осыпанной белоснежной кипенью, кинулась к ней и вдруг провалилась в глубокую охотничью западню, забросанную тонким хворостом и давнишней почерневшей листвой. Такие западни мужики готовили для сохатых и других крупных зверей, вбивая в ямы крепкие острые колья. После изготовления таких ловушек, охотник обязан был показать их всем сосельникам, что, обычно, и делалось, но видимо кто-то из ранее усопших звероловов позабыл рассказать об одной из ям, в кою и угодила Любава.

И всё же ей повезло: она рухнула не на колья, а обочь их, оцарапавшись о выступивший булыжник земляного края западни. Но была другая беда. Яма наполовину оказалась заполнена ледяной водой. Не прошло и нескольких минут, как Любава вся окоченела. Она норовила выбраться, но руки беспомощно скользили по черной, плотной земле. Еще через некоторое время ноги стали сводить судороги, и Любава со страхом поняла, что совсем скоро наступит ее конец. И от этой жуткой мысли она безутешно заплакала. Пресвятая Богородица, почему так рано?! Она умрет в семнадцатую весну, в самую любимую пору, когда поет и ликует душа. Ну, зачем же так, Господи?! Ей бы еще жить да жить на белом свете, и вдруг непредвиденная беда. А как же теперь маменька, ее ласковая, добрая маменька?! Как она будет тяжело горевать, Господи!

И Любава, что есть сил закричала:

— Маменька! Спаси меня, маменька!

Но Арина Григорьевна