Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Алексеевич Бородин

– Здесь тебе делать нечего.

– Я понимаю, отец.

– То-то.

Тимур опять молчал, глядя на сына, будто прицеливался, медля спустить стрелу.

– Поезжай!

– А куда?

– Тихое место – город Рей.

– Купцы там… Я с них большую подать взыскал. Опасно мне там, отец.

– Они рады будут.

– Это чему же, отец?

– Виду твоему. «Вот, скажут, лез на коня, а влез под коня!» Срам!

– Уж лучше куда-нибудь…

– Нет, туда – там смирней будешь, среди пустого базара.

– Отец!

– Собирайся! И живо; я велел твоему наставнику до свету лошадей приготовить.

– Да уж темнеет!

– Поспеешь. Есаул твой теперь твоим наставником будет, атабегом, а сыновей своих всех тут оставь, со мной.

– Меньшому четвертый год всего!..

– И хорошо: в голове мусора меньше. Ступай, сбирайся.

– А нельзя ли…

– Ступай!

По-прежнему дробно переставляя тяжелые ноги, но с гордо закинутой головой, Мираншах пошел мимо сторонившихся вельмож. У двери он было остановился, словно надумал что-то возразить отцу или спросить о чем-то.

Он неповоротливо обернулся, но увидел лишь темный, весь в лиловых морщинах лоб отца, погруженного уже в какие-то другие заботы.

Потоптавшись, Мираншах не посмел вернуться, вышел за дверь, и больше он уже никогда не видел своего отца – эмира Тимура Гурагана.

Еще стуча колесами по камням, немногочисленные арбы Мираншаха двигались к выезду из города, еще закрыт был базар и сонные муллы шли в мечети к первой молитве, а Тимур уже вызвал к себе старшего из сыновей Мираншаха мирзу Абу-Бекра.

Царевич, едва проводив родителей в изгнание, был застигнут врасплох зовом деда. Хотелось побыть одному, свыкнуться с внезапной разлукой, поговорить с Халилем, который хотя на целых три года был моложе, но к деду был ближе и лучше знал, чем грозит их семье все случившееся за эти дни.

Он пошел на зов невесело, предчувствуя новые козни от безжалостного деда, боясь его и сердясь на него за расправу с отцом.

Воины, неся перед собой светильники, шли по темным, предрассветным залам так быстро, что Абу-Бекр не мог замедлить шагов, подумать, зачем, для каких новых огорчений идет к той угловой комнате, где всего несколько дней назад отец беззаботно беседовал с историками или рассматривал книги, исполненные лучшими переписчиками царства Хулагу.

Сухощавый и плечистый, как дед, но ростом не столь высокий, длиннолицый и густобровый, как мать, Абу-Бекр поневоле торопливо шел следом за воинами, слегка ссутулившись, опустив глаза, оправляя молодую пушистую бородку.

Он приметил, что, всегда такой нарядный и уютный, их дом теперь похож на какой-то склад или кладовую, где все вещи свалены грудами у стен, а ковры скатаны или сложены.

«Все уже подсчитал. Мог бы снова расставить по местам!.. – думал Абу-Бекр. – Что-то еще готовит. Поджечь, что ли, надумал? Немало на своем веку пожег».

И вдруг яркое пламя ударило ему в лицо: десятки светильников пылали.

Воины раздвинулись, и за дверью он увидел деда, склоненного над искусно изукрашенной книгой. Дед продолжал разглядывать тонкие узоры, обрамлявшие, как лентой, каждую страницу рукописи.

«Золото, лазурь, киноварь. Переписчик из Тебриза. История Рашид-аддина!» – узнал Абу-Бекр и увидел в нишах по стенам остальные книги отцовского книгохранилища.

«И это отцу не отдал! А сам неграмотен!» – думал Абу-Бекр, ожидая у порога, пока дед заметит его.

Тимур поднял глаза и дружелюбно спросил:

– Проводил?

– Сейчас уехали.

– Я им дал охрану, не бойся.

– Ваша страна хорошо охраняется, дедушка.

– Надо говорить «наша страна». Что ты, чужой, что ли?

– У нас здесь не всегда безопасно.

– Почему?

– Край государства. Непокорные народы вокруг. Покоренная земля, не свое Междуречье!

– Потверже правь, настанет тишина, послушание, безопасная жизнь. А непокорных покорять надо.

– Их во сто раз больше, чем было у нас воинов.

– Сотня хороших воинов всегда сильней тысячи мятежников.

– С мятежниками-то мы управлялись.

– Когда чужой народ молчит, а дань платит плохо, когда на своем месте своим трудом силы и сокровища копит, хоть он и молчит, а это опасней мятежа. Чужому народу не давай покоя. Дай ему поправиться, снова его обстриги. Постриг – дай ему волю, дай покой, но глаз с него не спускай; поправится, опять обстриги, но помни: спешить – невыгодно, опоздать – опасно. Вот так правь, тогда я тебя любить буду.

– Меня?

– Тебя! Твой отец опозорен. Перед всем народом. За дело! Ему уж не быть правителем. Ты у него старший. Ты берись. Тебя ставлю правителем всего царства Хулагу.

– Нет, дедушка!

– Что? – Тимур не рассердился, а удивился этому непослушанию. – Что?

– Я не могу.

– Почему это?

– А мой отец?

– Будет править городком, какой ты ему дашь.

– Нет, дедушка!

– А что?

– Если вы своего сына наказали за неповиновение, как же вы от меня требуете неповиновения отцу?

– Повелевай, как правитель, своим эмиром.

– Он мне отец! Как же я потребую повиновения от отца?

Тимур неожиданно закричал:

– Ты не сын бездельника, ты правитель царства Хулагу!

– Нет! – тихо попятился Абу-Бекр. – Нет, дедушка, он мне отец!

Тимур отшвырнул в угол книгу и отвернулся:

– Ступай отсюда.

«Мой внук! – думал Тимур. – А ему семья милее, чем весь мир. Вроде Халиля. Да Халиль смел, Халиль воин. А этому не надо целого царства, ни войск, ни славы, только семью! Умен, а глуп!»

За порогом Абу-Бекра встретил встревоженный Халиль-Султан:

– Я услышал, вас дедушка звал. Не случилось ли чего?

– Случилось, Халиль. Он хотел напялить на меня венец этого царства и чтоб наш отец служил мне.

– А вы?

– Что ты, Халиль! Разве можно?

– Не обижайтесь, брат, – я не знал, что вы столь тверды.

Абу-Бекр улыбнулся.

Они подошли к тому окну, откуда вчера царицы смотрели казнь казнокрадов.

Светало.

Тела уже убрали с площади, но собаки, огромная свора, большие, ростом с ослов, сбежавшиеся со всего города, грызясь и ощетинившись, вылизывали кровь с камней.

Их визг и урчание разносились по всей площади.

Абу-Бекр спросил:

– Ты на это смотрел?

Халиль-Султан передернул плечами и перемолчал.

– А я отсиделся в саду. Ждал вестей там. К самому страшному был готов. Да и остальные… Ведь всех их знал, были там и милые люди.

– Попробовал бы я отсидеться, да заметил бы дедушка! Вы с отцом наших порядков не знаете.

– И слава богу! – от души ответил Абу-Бекр.

Халиль снова смолчал.

С тяжелым сердцем царевичи отошли от окна, и Халиль спросил:

– Что же теперь?..

– Отпрошусь к отцу. Мне не нужно ни воинской славы, ни власти над царствами. Будут книги, будет тишина, иногда охота, иногда песни и снова тишина.

– Разрешит ли вам дедушка – он никому из нас еще не разрешал тишины.

– Да ты ее и не искал.

– Я? Нет. Ведь моя мать – монголка.

– К твоей матери я очень привязан.

– Да?

– Она во мне одобряла и растила любовь