Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Алексеевич Бородин

А визирь даже не потрудился приодеться – явился в рыжем шерстяном чекмене, в лисьей шапке, а не в чалме.

«В чем на конюшню ходит, в том и ко мне припожаловал, – приметил царевич. – Попробовал бы так к дедушке…»

Но и старик свое подумал:

«Великий государь с утра не наряжается: и без того грозен. А эти никак не уразумеют порядка!»

Мухаммед-Султан пренебрежительно кивнул на двор:

– Вдруг зима явилась!

– Да ведь нам-то дорога к северу!

– О том я и говорю…

– Не все ли равно, где с ней встретиться, у себя ли дома, в монгольской ли степи!

– Легче по сухой дороге, хотя б до Шаши…

Но, сказав это, Мухаммед-Султан усомнился, не выдал ли он своей тревоги этой оговоркой, и добавил:

– Я звал вас, чтобы сказать: дороги размокнут, идти придется дольше, не выйти ли раньше?

Опять сказалось не так, как хотелось, – вышло, что правитель спрашивает у визиря: «Не выйти ли?» А надо было просто приказать: «Готовьтесь выйти раньше».

– Мы готовы. Хоть сейчас пойдем. Обозы пошлем вперед, чтоб нас не держали. Решим выйти через неделю, обозы вышлем сегодня.

– Нет, через неделю еще рано. Пускай там покрепче уснут, успокоятся.

– Истинно, мирза! Подождем.

«Словно я испрашивал его согласия!» – сердился Мухаммед-Султан. И опять спросил:

– Сколько вы предполагаете оставить здесь?

– Войск-то? Тысяч десять оставим. Двадцать с собой поведем, тридцать с Ашпары снимем. Пятидесяти нам вполне хватит. Хватит, мирза!

– Десять? Что им здесь делать?

Как ни избегал Мухаммед-Султан спрашивать, выходило, что снова и снова он спрашивает старика. Чем старательнее избегал вопросов, тем больше их у него выходило.

– А Орда? Едигей! О нем нехорошие слухи. Лукав, поворотлив. Пока-то он не сунется, занят: добычу делит. А все ж…

– Добычу?

– На Ворскле, на реке, он разгромил Литву. И Тохтамыша с седла свалил. Весь обоз у литовского хана взял. Большой обоз, богатейшая добыча. Богатейшая!

«Завистливый старик!» – подумал правитель о своем визире и возразил:

– Я слышал, русские Орду побили на Ворскле. Потеряли одного из князей, как его… Полоцкого? Но разбили Едигея.

– Это купец такую весть привез. Бестолков он, этот купец. Проведчик должен верить не тому, что говорят, а тому, что делают. Они его одурили, он поскакал сюда. А затем одурили, что Едигей лукав, опасался, как бы великий повелитель на Орду не ударил, не отбил бы литовской добычи, пока Едигей обмывался после Ворсклы. А простак поверил, поскакал сюда, выказывать, сколь ретив.

– Однако ж князь у русов убит?..

– И не один! Да не у русов. Он литвин, этот князь, Витовту брат либо дядя. Все Витовтово войско побито. А наш простак не подождал, не разобрался!.. И отсюда поехал без разума: взял у правителя товар, а охрану в Ургенче оставил, простым ордынским купцом прикинулся; как купца, его и прирезали. Хорошо, хоть товар цел, назад везут.

– Откуда вы знаете?

– Да ведь, мирза!.. У меня тоже есть свои проведчики – я визирь самаркандского правителя.

Худайдада явно посмеивался над молодым царевичем. Разве Мухаммед-Султан не знает, кто у него визирь, или не знает, что у визиря должны быть проведчики? Должны быть, и много!

«Вот, поспешил с вопросом – и опять осрамился!» – попрекал себя Мухаммед-Султан. И сказал:

– Так вот что… В поход идти рано. Переждем?

– Не в них сила. Об Едигее мы узнаем прежде, чем он досюда дойдет. Эти до нас продержатся, а мы поспеем им на выручку. Десяти тысяч против Едигея все равно мало. На время, пока мы проходим, хватит. Если б всю землю мы на десять тысяч покинули, Едигей не прозевал бы! Что бы мы великому повелителю сказали? Не бойтесь, мы за ним присматриваем. Не поспеет, не сядет на наших ковриках!

И опять выходило, что Мухаммед-Султан все это спрашивал у визиря: как быть, как поступить?

Отпустив старика, он, сердясь, пошел в гарем, где уже шалили и взвизгивали детишки, проносясь из комнаты в комнату, а жены ждали его, не приступая к завтраку.

– Снег видели? – спросил он у девочек.

– Я их едва выволок оттуда, – снисходительно ответил за них Мухаммед-Джахангир. – Сам по колено вымок, пока их домой загнал: вздумали в снежки играть.

– Ты у меня благоразумен! – не без насмешки отметил отец.

– Самого едва загнали, когда намок по колена! – усмехнулась мать.

– Он нас не загонял. Он нас толкал в снег. А мы в одних платьях, едва отвязались! – сердито донесла маленькая раскрасневшаяся Угэ-бики, на щеках которой сверкала крепкая, как на яблочке, кожица. Без белил и румян, которыми до возвращения великой госпожи из похода девочек перестали украшать, пятилетняя Угэ-бики казалась взрослее.

Сев к завтраку, отец притянул дочку к себе:

– Ну? Чем тебя угостить?

– Хурмой!

Он дал ей самый темный из редких привозных китайских плодов.

– Не вертись здесь! – покосилась на нее мать. Хурму брали из Синего дворца, где китаец-садовник один знал тайну, как хранить хурму между прутьями камыша на морозе, чтобы после холодов плоды становились нежными, сладкими, и старшая жена Мухаммед-Султана бережливо сама распределяла их среди семьи.

Угэ-бики обиделась, но отец украдкой потрепал ее по спинке.

Худайдада, сойдя с галереи, встретил Аргун-шаха. Этот, глядя из-под пеноподобной чалмы тревожными глазами, спросил:

– Как он?

– А что?

– Не грозен?

– Царевич?.. – удивился визирь. – А отчего бы?

– Всякое бывает!..

– Да нет, незаметно. А бывает и грозен?

– О!

– Что-то не примечал.

– В поход не готовится?

– Пока не слышно: трубы не трубят.

Аргун-шах опасливо ощупал чалму, халаты – все ли ладно? – и остался у двери, чутко вслушиваясь, не кликнут ли его.

А Худайдада вперевалочку, покряхтывая, ушел по хлипкому снегу.

Отяжелевшие, студеные волны Каспия бились в корму, преследуя корабль, а когда случалось волне перехлестнуть через борт, она рассыпалась по палубе ледяным крошевом. Канаты обмерзли, и теперь под солнцем сверкали, как стеклянные.

Астраханский берег был уже недалек, белый, застеленный снегом, под синим-синим морозным небом.

Пушок смотрел туда, где тянулись сараи, заметенные снегом, толпились лохматые люди в низине у самой морской воды, на пригорке – лошади, а за пригорком, вдали, в синеву неба поднимались тоненькие, как ниточки, белые струйки дымов – там был город.

Глядя на берег, Пушок приходил в себя. Назад, на море, боялся оглядываться, смятенным духом подозревая, что, оглянись назад, в море, не стало бы ни сил, ни воли. Забыть бы скорей, как весь опустошенный, хуже чем в лихорадке, валялся он то на палубе, то между своих вьюков за эти бесчисленные дни плавания, пока ревели вокруг морские дьяволы, цепляясь за снасти липкими пальцами, норовя утянуть в пучину людей, поклажу, весь утлый кораблик, дерзнувший в этакую позднюю пору на плавание. Укрыться