Стены Иерихона. Лабиринт - Тадеуш Бреза

углом зрения любопытно выглядит ненависть богов. Особенно по отношению к смертным, над которыми они были вознесены сверх меры. Они в любой момент могли уничтожить все, что захотят, и осознание такой возможности должно было бы отобрать у их ненависти всякую горечь. А ведь они искренне ненавидели. Я предполагаю, — он вырвал щепку побольше и какое-то время разглядывал ее, — что проистекало это из следующей причины…

Он метнул взгляд на Чатковского. Ему не терпелось высказаться.

— Но только никому ни слова, — предупредил он. Чатковский не понял, что Фриш берет с него обещание молчать, поскольку опасается за свое право на какую-то мысль: он полагал, что философские рассуждения, по-видимому, тянут того выболтать какие-то политические или партийные секреты. — Видишь, боги — это никакой не талант, никакая не своеобразная способность, по большей части это всегда лишь сила. Что-то среднее между великим князем и стихией. Позиция и мощь. Как глупы все их шутки, да, им есть в чем позавидовать людям!

И Фриш продекламировал:

…Tantusne evertere — dixit —

Me superis labor est, parvague puppe sedentem

Tam magno petiere mari!

— Вергилий? — спросил Чатковский. И тут же понял, что нет, и вспомнил тот вечер, когда перешел с Фришем на «ты». Тогда все готовились к экзаменам, а Фриш учил только стихи. До поздней ночи они проверяли друг друга по латинской грамматике, как вдруг этот чудак — способный, о чем они знали, но всегда говорили, что он провалится на экзаменах из-за своей робости, — начал читать Лукиана. Он декламировал его, пока шли через всю Варшаву, от Старого города до Уяздовских аллей, где немного посидели; было, кажется, часа три, к ним прибилась какая-то собака, две проститутки попросили закурить, и тогда Фриш, желая покрасоваться, перешел к Овидию. Он знал наизусть множество отрывков в оригинале и их переводы, порой несколько одного и того же фрагмента.

— Ты считаешь, Цезарь мог в это верить, — задумался Чатковский. Он произнес имя Цезаря, стремясь показать Фришу, что знает! Он теперь вспомнил то самое место у Лукиана, вспомнил, что это были слова Цезаря, который, торопясь из Африки в Рим, сказал во время бури: «Так трудно бессмертным свалить меня, что против сидящего в утлой лодчонке они бросают столь огромное море!»

— Такие, как он, верят, — сказал Фриш. — Собственная незаурядность возбуждает их, но еще больше — их собственная удача. Им кажется, природа не в силах устоять перед их личным обаянием и оттого питает к ним слабость. Они относятся к природе так, будто она отдалась им. Превратности судьбы для них — то же самое, что скандалы, которые устраивает любовница. Она яростно накидывается на тебя, но готова пожертвовать за тебя жизнью.

Комнаты вроде той, в которой жил Фриш, Чатковский видел только в театре. Самый настоящий чердак, и никаких особых подробностей — итак, скошенный потолок, невзрачное окошко, одно, сейчас мокрое от дождя, очень узкая железная кровать, железная печурка, чайник, которому самое место на помойке. В углу стопка книг и ботинки, словно с усами от растрепавшихся шнурков. Только стены взяли на себя труд скрасить однообразие комнаты. С помощью простейших средств, давно всем известных, — с помощью трещин, дыр и подтеков стены были буйно расписаны. Целые картины, но в основном что-то похожее на зарисовки в альбоме — фрагменты, какие-то детали, лица, запечатленные для того лишь, чтобы взять на заметку, руки, гротескно жадные, бороды, лягушки, листья, коллекция носов, собачьи морды, лапки ящериц, словом, излюбленные темы случая. Кое-где штукатурка отвалилась и видна была дранка.

— Ты вообще веришь в величие? — спросил Чатковский. — Я говорю, — прибавил он, — сегодня!

С подоконника стекала вода, многими ручейками разбегаясь по стене, и собиралась на полу, образуя лужицу, которая, похожая на язык, осторожно продвигалась все дальше и дальше. Две стены по бокам и косой потолок постепенно покрылись мокрыми пятнами.

Фриш сказал:

— Не могу уверовать в ничтожество, хотя и вижу его. Не могу поверить, что величия нет, хотя я его и не вижу.

Он пояснил:

— Это талант! Это просто талант, как и всякий другой. Великий человек рождается так же, как скрипач или проповедник, порой только природа забывает проверить, способна ли она дать ему слушателей. И это ее несовершенство. В этом как раз ущербность наших дней. Читая книгу, можно брать из нее только сюжет, а не наслаждаться искусством, великого человека можно использовать в практических делах, не обращаясь к его величию. Природа продолжает создавать их, как, наверное, она создает и астрологов. И те и другие должны изменить род занятий, чтобы быть нужными в сегодняшнем дне. Великий человек чаще всего способен на это, но тут уж все дело в его таланте, а не в величии.

Чатковский почувствовал, что начинает мерзнуть. Фриш велел ему не снимать пальто, ибо всякий, кто приходил сюда с улицы, не мог сразу разобраться, будет ли ему холодно в такой сырости. Чатковский принялся застегивать пуговицы, застегнул все до единой.

— Свежо у меня, а? — забеспокоился хозяин. — Знаешь, я иногда и летом протапливаю, если вот так, как сегодня. А теперь, правда, дров нет, — тут же разрушил он свои надежды. — Но, может, найду что-нибудь, — он согнулся над кучей бумаг. — Черт! Еще может пригодиться. — Он принялся выдирать из какой-то книги целые страницы. — Теми местами, которые я знаю наизусть, в конце концов, позволительно и пожертвовать, — сказал он. Поднял книгу вверх и показал обложку: — «Чистилище»!

Чатковский положил на стол два злотых.

— Знаешь, это идея, — сказал он. — У тебя действительно дьявольски холодно. Пошли за углем, — попросил он. — Мне надо поговорить с тобой.

В интересах организации лучше с Фришем в кафе не показываться, а сырость разъедала у Чатковского уверенность в себе.

— Знаешь Корсака? — спросил Фриш. — Переводчик Данте, — пояснил он, — в чем-то даже лучше Порембовича, вот, например, — он поднял вверх палец: — «Лев голодом был так взбешен, что воздух испуганный оцепенел». А у Корсака, — он, выдавая свое пристрастие, голосом нарочито подчеркнул красоту перевода: — «Лев ревом голодным залил весь лес». — И отложил листки на столик. — Сожгу, — объявил он. — Это я умею!

— Сходи же за углем, — нетерпеливо напомнил Чатковский. — Есть у тебя какое-нибудь ведро?