Четыре года до рассвета - Алексей Михайлович Поликовский

НАЧАЛЬНИК ОПЕР. ОТДЕЛА ШТАБА ВВС ЗАПОВО ПОЛКОВНИК /Свиридов/

10 экз.

разослано по списку

22.6.41

Ясно было одно: там, на границе, этой ночью началось что-то такое, что требовало от него, командующего ВВС, немедленных и решительных действий. Но связи с аэродромами не было и через час, и через два, и тогда он подозвал адъютанта капитана Пожидаева и сказал ему: «Саша, позвони на аэродром, пусть готовят самолёт. Я лечу».

Он быстро собрался – перчатки, планшет, шлем, очки, всё лежало у него в столе, потому что он, хоть и генерал и командующий, а по-прежнему много летал и считал себя прежде всего лётчиком-истребителем, – и уже сбегал по широкой парадной лестнице вниз, к автомобилю, в котором ждал его личный шофёр Минцер, когда его догнал Пожидаев и сказал, что звонил майор Помба из третьего отдела округа, нужна срочная встреча.

– Не время. Скажи, меня нет, командующий улетел на границу, – сказал Копец. – Он не сказал, что он хочет?

– Сказал: важное дело, не терпящее отлагательств.

Копец пожал могучими плечами. Ничего не могло быть сейчас, ранним утром 22 июня, важнее, чем быть там, где бомбят его самолёты на аэродромах, и увидеть собственными глазами, и оценить, и решительно приказывать, и показать командирам эскадрилий и лётчикам, что командующий с ними, и дать отпор в воздухе. Но ноющей тревогой на заднем плане сознания осталось то, что сказал ему на лестнице адъютант.

Автомобиль проехал прямо по лётному полю и остановился у самолёта. На крыльях клочьями ещё висел утренний туман. Техник отрапортовал. Копец ловко забрался в кабину своего И–16, махнул технику рукой, натянул шлем, опустил на лицо очки. Держа самолёт на тормозах, дал двигателю большие обороты, потом отпустил тормоз и, прижимая хвост к земле, энергично ушёл вверх с короткого разбега. Так взлетает ас. Набрал высоту и повёл самолёт на запад.

Иван Копец догадывался, зачем его разыскивает майор Помба из третьего отдела. Этот контрразведчик уже несколько месяцев нарезал круги вокруг него. Не сообщая заранее ни штабу ВВС, ни командирам авиаполков, приезжал на аэродромы и говорил с лётчиками. Контрразведчик расспрашивал их о новых поступавших на вооружение самолётах, интересовался их мнением о том, удобны ли они в пилотировании и соответствуют ли заявленным характеристикам; просил рассказывать ему о недостатках – и так узнал о том, что пулемёты ШКАС на МиГ–1 не работоспособны. Он вникал в технические подробности, задавал вопросы о моторе АМ–35А, из-за неисправностей которого в ВВС весной случилось несколько катастроф; всё это он излагал в письменных докладах, над которыми работал в своём кабинете, подолгу задерживаясь на работе по вечерам. Все кабинеты вокруг были уже пусты, и окна в них погашены, и только у майора Помбы упорно горела настольная лампа под белым стеклянным абажуром, и окно его не гасло до полуночи, а иногда и позже.

Если он не приезжал домой до полуночи, Ирина звонила ему на работу:

– Ты скоро?

– Мне ещё немного осталось, уже заканчиваю.

Он знал, что она не ужинает, ждёт его. Но он старался делать свою работу как можно лучше, а это требовало терпения и времени. И нельзя было допустить ни малейшего послабления себе в эти тревожные месяцы, когда открылся разветвлённый заговор высших командиров ВВС и когда каждый день поступали сигналы о вредительстве в авиапроме.

Свои доклады он отправлял в Москву, на Лубянку, где их ждал начальник третьего управления, железный майор госбезопасности Михеев, прозревавший предательство в генералах и одну за другой писавший докладные записки с обвинениями самых высоких лиц; ждали и следователи, ведшие дела арестованных генералов ВВС. Отсюда, из основанных на собственных наблюдениях записок Помбы и записанных им рассказов лётчиков, следователи черпали факты, каждый из которых они поворотом своего ума превращали в обвинение, в доказательство, в улику. Они предъявляли эти факты Смушкевичу и Локтионову на допросах как неопровержимое доказательство их вины.

Со Смушкевичем Копец в 1937-м был в Испании, он летал с ним крыло к крылу, видел его в воздушных боях и не верил в то, что он враг советской власти. Смушкевич не мог быть врагом советской власти. Дважды герой Советского Союза, член партии с 1918 года, солдат Красной армии с шестнадцати лет, раненный пулей, рубленный саблей, бежавший из польской тюрьмы, партработник, севший за штурвал самолёта, красный военлёт, давший дочери имя Ленина́, летавший чуть ли не на всех типах самолётов, начиная с допотопного Р–5 и кончая новым Р–10, на котором он разбился перед первомайским парадом, – начальник ВВС Республики Смушкевич не мог быть предателем. Копец не мог в это поверить. Он старался не думать об этом, старался загнать мысли об этом в дальние углы памяти и мозга, старался жить так, как будто того страшного и тёмного, куда исчезали его товарищи по авиации, не существует. Но одновременно генерал-майор Копец, летевший сейчас в истребителе на запад, знал, как он близок к тому, чтобы очутиться там, где сейчас был Смушкевич.

Он ещё знал – рассказали сведущие люди, понижая голос, – что Смушкевича забрали из госпиталя в пижаме и на носилках вынесли в воронок.

21 июня, в субботу, в полночь, генерала Смушкевича сняли с койки в камере, положили на носилки и длинными коридорами понесли на допрос. Два конвоира с носилками вошли в кабинет, передний вопросительно посмотрел на сидевшего за столом следователя.

– Посадите его.

Один взял тяжёлое, почти безжизненное тело Смушкевича за плечи, стал приподнимать, тянуть вверх, другой помогал ему. Смушкевич был большой, грузный человек, размах плеч больше метра, поднимать его было трудно. Нижняя часть тела у него не двигалась, ноги висели безжизненными плетями. Он застонал, стон был утробный, шёл из глубины широкой груди, из живота.

Двое пристроили его на стул.

– Свободны. Ждите. Вызову.

Следователь с молодым, гладко-упитанным, равнодушным и ничего не выражающим лицом сидел за столом, перед ним бумаги, за его спиной окно с решёткой. Со стены понимающим взглядом смотрел на поникшее тело сидевшего на стуле человека Дзержинский. Ещё на столе были пресс-папье, стакан чая в подстаканнике – следователь, работая, пил чай – и резиновая дубинка.

– Смушкевич, смотрите, я добавил в ваши показания только одну фразу. Только одну! – громко сказал следователь, потому что ему показалось, что человек на стуле его не слышит. – Она не противоречит вашим показаниям, а уточняет их. Ещё раз посмотрите протокол, а потом подпишите.

Мутным, непонимающим взглядом Смушкевич посмотрел на следователя.

Он сидел на стуле, наклонившись вперёд так, будто спина плохо держала его; после авиакатастрофы, случившейся перед первомайским парадом на Р–10, в